Будем как солнце. Книга символов

Давнишние созданья Аримана, 
Они влекли колдуний молодых, 
Еще не знавших сладостей дурмана.  
Наш круг разъялся, принял их, затих, 
И демоны к ним жадные припали, 
Перевернув порядок членов их.  
И месяц им светил из дымной дали, 
И Змеи наш устремил на них свой взгляд, 
И мы от их блаженства трепетали.  
Но вот свершен таинственный обряд, 
И все колдуньи, в снах каких-то гневных, 
«Давайте мертвых! Мертвых нам!» кричат.  
Протяжностью заклятий перепевных, 
Составленных из повседневных слов, 
Но лишь не в сочетаньях ежедневных,—  
Они смутили мирный сон гробов, 
И из могил расторгнутых восстали 
Гнилые трупы ветхих мертвецов.  
Они сперва как будто выжидали, 
Потом, качнувшись, быстро шли вперед, 
И дьявольским сиянием блистали.  
Раскрыв отживший, вдруг оживший, рот, 
Как юноши, они к колдуньям льнули, 
И всю толпу схватил водоворот.  
Все хохоты в одном смешались гуле, 
И сладостно казалось нам шептать 
О тайнах смерти, в чувственном разгуле.  
Отца ласкала дочь, и сына мать, 
И тело к телу жаться было радо, 
В различности искусства обнимать.  
Но вот вдали, где кончилась ограда, 
Раздался первый возглас петуха, 
И мы спешим от гнили и распада,—  
В блаженстве соучастия греха. 
 
ПРОБУЖДЕНИЕ ВАМПИРА 
Из всех картин, что создал я для мира, 
Всего желанней сердцу моему 
Картина —«Пробуждение Вампира».  
Я право сам не знаю, почему. 
Заветные ли в ней мои мечтанья? 
Двойной ли смысл? Не знаю. Не пойму.  
Во мгле полуразрушенного зданья, 
Где умерло величье давних дней, 
В углу лежит безумное созданье,—  
Безумное в жестокости своей, 
Бескровный облик с алыми губами, 
Единый — из отверженных теней.  
Меж демонов, как царь между рабами, 
Красивый демон, в лунной полумгле, 
Он спит, как спят сокрытые гробами.  
И всюду сон и бледность на земле. 
Как льдины, облака вверху застыли, 
И лунный проблеск замер на скале.  
Он спит, как странный сон отжившей были, 
Как тот, кто знал всю роскошь красоты, 
Как те, что где-то чем-то раньше жили.  
Печалью искаженные черты 
Изобличают жадность к возбужденьям, 
Изношенность душевной пустоты.  
Он все ж проснется к новым наслажденьям, 
От полночи живет он до зари, 
Среди страстей, неистовым виденьем. 
Но первый луч есть приговор «Умри». 
И вот растет вторая часть картины 
Вторая часть: их всех, конечно, три.  
На небе, как расторгнутые льдины, 
Стоит гряда воздушных облаков. 
Другое зданье. Пышные гардины.  
Полураскрыт гранатовый альков. 
Там женщина застыла в страстной муке, 
И грудь ее — как белый пух снегов.  
Откинуты изогнутые руки, 
Как будто милый жмется к ней во сне, 
И сладко ей, и страшно ей разлуки.  
А тот, кто снится, тут же в стороне, 
Он тоже услажден своей любовью, 
Но страшен он в глядящей тишине.  
К ее груди прильнув, как к изголовью, 
Он спит, блаженством страсти утомлен, 
И рот его окрашен алой кровью.  
Кто более из них двоих влюблен? 
Один во сне увидел наслажденье, 
Другой украл его — и усыплен. 
И оба не предвидят пробужденья. 
В лазури чуть бледнеют янтари. 
Луна огромна в далях нисхожденья.  
Еще не вспыхнул первый луч зари. 
Завершена вторая часть картины. 
Вампир не знал, что всех их будет три.  
На небесах, как тающие льдины, 
Бегут толпы разъятых облаков, 
У окон бьются нити паутины.  
Но окна сперты тяжестью оков, 
Бесстыдный день царит в покоях зданья, 
И весь горит гранатовый альков.  
Охвачена порывом трепетанья, 
Та, чья мечта была роскошный пир, 
Проснулась для безмерного страданья.  
Ее любил, ее ласкал — вампир. 
А он, согбенный, с жадными губами, 
Какой он новый вдруг увидел мир!  
Обманутый пленительными снами, 
Он не успел исчезнуть в должный миг, 
Чтоб ждать, до срока, тенью меж тенями.