Будем как солнце. Книга символов

Как вестник твой, крича, перед тобою 
Стервятник омерзительный сидит, 
Покрытый вместо перьев чешуею.  
В его когтях какой-то зверь хрустит, 
Но как ни гнусен вестник твой ужасный, 
Ты более чудовищна на вид.  
И оба вы судьбе своей подвластны, 
Одна мечта на вас наводит лоск, 
Единый гений, жесткий и бесстрастный.  
Как сжат печатью вдавленною воск, 
Так лоб у вас, наклонно убегая, 
К убийству дух направил, сжавши мозг.  
И ты еще, уродина другая, 
Орангутанг и жалкий идиот, 
Ты скорчился, в тоске изнемогая.  
Убогий демон, выродок, и скот, 
Герой мечты безумного Эдгара, 
Зачатой в этом мире в черный год.  
В тебе инстинкт горел огнем пожара, 
И ты двух женщин подло умертвил, 
Но в цвете крови странная есть чара.  
Тебя нежданный ужас подавил, 
И ты бежал на этот Дом Видений, 
Беспомощный палач, лишенный сил.  
Вы, дьяволы любовных наслаждений, 
Как много в вас отверженной мечты. 
Один как ангел, с крыльями… О, гений!  
Зачем в беспутном пире срамоты, 
Для сладости обманчивого часа, 
Принизился до мелких тварей ты!  
Твое лицо — бесстыдная гримаса, 
Ты нагло манишь, высунув язык,— 
Усталых ласк приправа и прикраса.  
Ты знаешь, как продлить тягучий миг, 
Ты, с холеными женскими руками, 
Любовь умом обманывать привык.  
Другой наглец, с кошачьими зрачками, 
Над Городом Безумия склонясь, 
Всем обликом хохочет над врагами.  
Он гибок, сладострастен, и как раз 
В объятьи насмерть с хохотом удавит, 
Как змей вкруг тела нежного виясь.  
Еще другой, всего превыше ставит 
Блаженство в щель чужую заглянуть, 
Глядит, дрожит, и грязный рот слюнявит.  
Еще, с лицом козла, ввалилась грудь, 
Глаза глубоко всажены в орбиты, 
Сумел он весь в распутстве потонуть.  
Вы разны все, и все вы стройно слиты, 
Вы все незримой сетью сплетены, 
Равно в семье единой имениты.  
Но всех прекрасней в свите Сатаны, 
Слияние ума и лицемерья, 
Волшебный образ некоей жены.  
Она венец и вместе с тем преддверье, 
Карикатура ей изжитых дум, 
Крылатый коршун, выщипавший перья.  
Взамену чувств у ней остался ум, 
Она ханжа в отшельнической рясе, 
Иссохший монастырский толстосум.  
Застывши в иронической гримасе, 
Она как бы блюдет их всех кругом. 
Ирония прилична в свинопасе.  
И все они венчают — Божий Дом! 
 
ШАБАШ 
В день четверга, излюбленный у нас, 
Затем что это праздник всех могучих, 
Мы собрались в предвозвещенный час.  
Луна была сокрыта в дымных тучах, 
Возросших как леса и города. 
Все ждали тайн и ласк блаженно-жгучих.  
Мы донеслись по воздуху туда, 
На кладбище, к уюту усыпленных, 
Где люди днем лишь бродят иногда.  
Толпы колдуний, жадных и влюбленных, 
Ряды глядящих пристально людей, 
Мы были сонмом духов исступленных.  
Один, мудрейший в знании страстей, 
Был ярче всех лицом своим прекрасным. 
Он был наш царь, любовник всех, и Змей.  
Там были свечи с пламенем неясным, 
Одни с зеленовато-голубым, 
Другие с бледно-желтым, третьи с красным.  
И все они строили тонкий дым 
Кю подходил и им дышал мгновенье, 
Тот становился тотчас молодым.  
Там были пляски, игры, превращенья 
Людей в животных, и зверей в людей, 
Соединенных в счастии внушенья.  
Под блеском тех изменчивых огней, 
Напоминавших летнюю зарницу, 
Сплетались члены сказочных теней.  
Как будто кто вращал их вереницу, 
И женщину всегда ласкал козел, 
Мужчина обнимал всегда волчицу.  
Таков закон, иначе произвол, 
Особый вид волнующей приправы, 
Когда стремится к полу чуждый пол.  
Но вот в сверканьи свеч седые травы 
Качнулись, пошатнулись, возросли, 
Как души, сладкой полные отравы.  
Неясный месяц выступил вдали 
Из дрогнувшего на небе тумана, 
И жабы в черных платьях приползли.