Ветер в кронах (СИ)
И вместо того, чтобы накрыться с головой одеялом и попробовать заснуть, она накинула куртку и пошла на берег.
Пристегнула к ошейнику щенка купленный поводок и спустилась всё на тот же каменистый пляж за забором.
Ночью на берегу намного красивее, чем днём. Море шуршит по камням. Окатанное бутылочное стекло самоцветами сверкает в лунном свете. Влажные камни блестят, добавляя таинственности. И хоть мрачные тени, притаившиеся за брошенными лодками, и кажутся зловещими, с Катей пёс, любопытный нос которого следит только за бегающей по берегу живностью. А значит, кроме этих подозрительных многоножек, никого живого по близости и не наблюдается.
Катя зябко поёжилась. Морской бриз выветрил из головы остатки хмеля. И появилось чувство досады. На себя. За какую-то нездоровую поспешность, с которой она заинтересовалась этим Андреем. На него. За его равнодушие в ответ. На Глеба. За его напор и стихийность, с которой он случился. На Димку, который дулся и не мог помочь ей сейчас разобраться в себе. А ведь он был у неё главным консультантом по мужским вопросам. И даже на соседку Катя разозлилась. Из-за своей жадности она лишила Катю самого главного — подлинной жизни отца. Того, ради чего она сюда приехала.
На соседку Катерина негодовала больше всего. Эта старая клуша даже не знала, где отец похоронен. Всем занималось похоронное агентство. Именно туда и пришлось звонить, чтобы узнать номер места захоронения. Ей обещали перезвонить. Завтра.
А ещё сказали, что писателя хоронила женщина. Но они даже не знают, как её зовут. «Такая строгая, высокая, — дал характеристику парень, что разговаривал с Катей. Даже по телефону ей показалось, что он выпрямился при упоминании женщины. — Интеллигентная, худая, печальная».
Никто из немногочисленных местных знакомых и близко не подходил под это описание. Но очень хотелось узнать, что же это за таинственная незнакомка — единственная женщина, что пришла на похороны писателя Эдуарда Полонского.
Щенок поднял голову в сторону забора и завилял хвостиком. Катя повернулась в направлении его взгляда. Полная женщина протиснулась в узкую деревянную дыру.
— Ты же Катя? — спустилась она, внимательно глядя под ноги, чтобы не оступиться, прямо к девушке.
Катя не была уверена, видела ли женщина её кивок, а потому повторила, когда та подошла совсем близко:
— Да.
— А я — Галина Матвеевна. Я твоему отцу по хозяйству помогала, — сразу расставила она всё на свои места. — Кушать готовила, бельё гладила, полы мыла. Иногда даже на компьютере этом его печатала, на ноутбуке. Он диктовал, а я записывала. В последнее время особенно. Да, и до этого иногда. Зрение-то у него совсем село.
— Так, значит, это вы — продавец с магазина? — всматривалась девушка в круглое добродушное лицо. На женщину «строгую и интеллигентную» её внешность не тянула. Ей бы платок на коротко стриженные седые волосы, юбку широкую подоткнуть, серп дать в мускулистую руку и на поле — рожь в снопы вязать. Хоть Катя и не сильно надеялась на эту «Галю с магазина», но немного огорчилась. Загадочная незнакомка — не она.
— Это Лидка тебе уже наговорила? — воинственно упёрла женщина пухлые руки в круглые бока. — Вот ведь змея, а не баба.
— Да, ничего особого не наговорила, просто сказала, что ночевали вы у отца.
— А, ну так это после смены пока управлюсь, так уже — за полночь. Куда уж домой-то добираться, когда в магазин к восьми. Да и Эдуард Леонидыч просил с ним побыть. Как-то стал он тяготиться под конец жизни своим одиночеством. Хотя до этого всё отшельником жил, ни в ком не нуждался, дружбу ни с кем не водил. А мне что? Мне не трудно. Дома меня никто не ждёт. Дети выросли, разъехались. Внуки только вот на лето наведываются, на моря. А зимы у нас долгие, холодные, тоскливые.
— Значит, вы с отцом, можно сказать, дружили? — обрадовалась Катя.
— Ну, — немного смутилась женщина, и глаза её блеснули в свете луны, когда она повернула голову. — Вроде как, сказать, что дружили — будет неправильно. Он ведь мне за мои услуги платил. А вроде, как и без денег я ему часто помогала. Забегала порой просто так, проведать, поговорить.
— Значит, приятельствовали, — подсказала Катя, зябко запахивая куртку, и намотала поводок на руку покрепче — Гастон отчаянно старался сбежать.
— А я ж к тебе постучалась, — обернулась женщина в сторону дома. — Смотрю, свет горит, а нет никого. Пошла вот искать. Так и думала, что гуляешь. Отец твой тоже любил вот так, вечером, при луне. Вон там, видишь, такая площадочка ровная у будки.
Катя честно пыталась высмотреть что-нибудь в темноте.
— Там в будке и кресло-качалка его хранилось, и плед. Придём, бывало, я его посажу, он и сидит тут, пока не заберёшь. Читает, пишет, дремлет, если день. А ночью всё больше на море смотрит, да бессонницей мучается.
— Может, зайдёте, чаю попьём? — пригласила Катя.
— Ну, а чего ж не попить, — качнула головой женщина неопределённо.
— А меня вы зачем искали? — спросила девушка, когда они уже протиснулись в дыру в заборе и направились прямиком к дому.
— Да, неважно уж, зачем искала, — махнула та полной рукой. — Главное, что нашла.
И только после двух больших кружек чая вприкуску с остатками ужина наконец созналась:
— Я слышала, ты дом продавать собралась?
— Да, — Катя даже не стала делать вид, что удивилась этому вопросу.
— За него много-то не выручишь, — вздохнула женщина. — У нас тут вообще жильё дешёвое.
— Дешёвое — это сколько?
Женщина назвала сумму в два раза большую, чем предложила соседка.
— А риэлтор сказала, можно неплохо продать, — соврала Катя. — Всё же дом у самого моря, да со всеми удобствами.
— Ой, — махнула рукой женщина. — Тем риэлторам только верить. А дорога? А зимой? А все школы, магазины? Ведь всё в Острогорске. Ежели кто молодой или с детьми, так и не купит ведь. Не намотаешься. Тут только летом хорошо, да и то — этот забор.
В её словах был резон. Катя и сама уже прекрасно понимала, каково это на автобусах каждый день туда-сюда. Но с другой стороны…
— На машине не так уж и далеко. А у молодёжи сейчас в основном машины.
— Это — да, только зимой дорогу тут у нас не чистят. А снега такие, что и по пояс, бывает, навалит. И со двора не выберешься, не то чтобы до трассы добраться. Самвэл вон, хозяин «Подсолнухов», нанимает за свои деньги трактор — до магазина прочистят, а дальше — ни-ни, не уплочено.
— А за такие деньги, что вы назвали, думаете, купят?
— Так можем и без риэлтеров договориться. Зачем тебе ещё этим пиявкам переплачивать. Мне дети обещали помочь, если договорюсь. Вот и приехала. А если ещё, может, уступите, по-свойски. Мне-то оно тут сподручнее жить. И тебе никакой мороки.
— Ладно, я подумаю, — Катя даже и не знала, что сказать.
— Ты мне номер свой дай, — полезла женщина за телефоном.
— Давайте, я лучше ваш запишу. У меня ещё и не готово ничего. В общем, как документы оформлю, тогда и будет о чём говорить.
— Ну, это, да, — встала из-за стола женщина. Она по-хозяйски составила посуду в раковину, пока диктовала цифры. И даже перемыла. Её выверенным движениям, с которыми она открывала нужные ящики, не глядя, убирая в них чистую посуду, Катя поверила больше, чем её словам. Да, она явно знала, что и где в этом доме стоит.
— Нет, ну ты подумай, какая змея, — покачала женщина головой, осматривая комнату, когда они с Катей в четыре руки закончили с уборкой. — Ведь всё повыкидывала. Или, может, продала. Здесь стол такой стоял старинный, дубовый, — погладила женщина дешёвую прессовку. — А вон там… камин.
Быстрее, чем Катя успела среагировать, она уже отодвинула от стены старый шифоньер вместе со всеми Катиными вещами.
— Вон, видишь? — первая заглянула женщина в образовавшийся зазор и посторонилась.
В кирпичной стене чернела дыра. И даже то, что слабый свет от тусклых лампочек позволил увидеть — жестоко сколотые кирпичи портала, облупленная штукатурка — отозвалось в сердце Кати болью.