Эмигранты. Поэзия русского зарубежья

 
 
Ибо если клятвенность нарушу
 
     Этому окну, —
 
Зачеркну любовь мою и душу
 
     Тоже зачеркну.
 
 
 
 
И всегда надменный и отважный,
 
     Робок я и хром
 
Перед домом тем многоэтажным,
 
     Пред твоим окном.
 
 
  
Орбита
 
 
 
Ты, молчаливый, изведал много,
 
Ты, недоверчивый, был умен,
 
С лучшими мира ты видел Бога,
 
С самыми страшными был клеймен.
 
 
 
 
Знающий, — самое лучшее смерть лишь,
 
Что ж не прикажешь себе: — Ложись!
 
Окнам безлюдным позорно вертишь
 
Злую шарманку, чье имя — жизнь.
 
 
 
 
Пыльны цветы на кустах акаций.
 
Смят одуванчик под теркой ног…
 
Твой дьяволенок посажен на цепь, —
 
Вырасти в дьявола он не смог.
 
 
 
 
Что же, убей его, выйдя к Богу,
 
Выбери схиму из чугуна,
 
Мерно проламывая дорогу,
 
Как спотыкающаяся луна.
 
 
 
 
Будешь светить ты неярким светом,
 
Где-то воруя голубизну,
 
И завершишь небольшим поэтом
 
Закономерную кривизну.
 
 
  
Родина
 
 
 
От ветра в ивах было шатко.
 
Река свивалась в два узла.
 
И к ней мужицкая лошадка
 
Возок забрызганный везла.
 
 
 
 
А за рекой, за ней, в покосах,
 
Где степь дымила свой пустырь,
 
Вставал в лучах еще раскосых
 
Зарозовевший монастырь.
 
 
 
 
И ныло отдаленным гулом
 
Почти у самого чела,
 
Как бы над кучером сутулым
 
Вилась усталая пчела.
 
 
 
 
И это утро, обрастая
 
Тоской, острей которой нет, —
 
Я снова вижу из Китая
 
Почти через двенадцать лет.
 
 
1932
 
  
Разведчики
 
 
Всеволоду Иванову
 
 
 
На чердаке, где перья и помет,
 
Где в щели блики щурились и гасли,
 
Поставили треногий пулемет
 
В царапинах и синеватом масле.
 
 
 
 
Через окно, куда дымился шлях,
 
Проверили по всаднику наводку
 
И стали пить из голубых баклаг
 
Согретую и взболтанную водку.
 
 
 
 
Потом… Икающе захлебывалась речь
 
Уродца на треноге в слуховуше…
 
Уже никто не мог себя сберечь,
 
И лишь во рту все становилось суше…
 
 
 
 
И рухнули, обрушившись в огонь,
 
Который вдруг развеял ветер рыжий.
 
Как голубь, взвил оторванный погон
 
И обогнал, крутясь, обломки крыши.
 
 
 
 
…Но двигались лесами корпуса
 
Вдоль пепелищ, по выжженному следу,
 
И облака раздули паруса,
 
Неся вперед тяжелую победу.
 
 
1928
 
  
Воля
 
 
 
Загибает гребень у волны,
 
Обнажает винт до половины,
 
И свистящей скорости полны
 
Ветра загремевшего лавины.
 
 
 
 
Но котлы, накаливая бег,
 
Ускоряют мерный натиск поршней,
 
И моряк, спокойный человек,
 
Зорко щурится из-под пригоршни.
 
 
 
 
Если ветер лодку оторвал,
 
Если вал обрушился и вздыбил, —
 
Опускает руку на штурвал
 
Воля, рассекающая гибель.
 
 
  
Николай Авдеевич Оцуп
 
1894–1958
 
  
«Где снегом занесенная Нева…»
 
 
 
Где снегом занесенная Нева,
 
И голод, и мечты о Ницце,
 
И узкими шпалерами дрова,
 
Последние в столице.
 
 
 
 
Год восемнадцатый и дальше три,
 
Последних в жизни Гумилева…
 
Не жалуйся, на прошлое смотри
 
Не говоря ни слова.
 
 
 
 
О, разве не милее этих роз
 
У южных волн для сердца было
 
То, что оттуда в ледяной мороз
 
Сюда тебя манило.
 
 
  
«Счет давно уже потерян…»
 
 
 
Счет давно уже потерян.
 
Всюду кровь и дальний путь.
 
Уцелевший не уверен —
 
Надо руку ущипнуть.
 
         Все тревожно. Шорох сада.
 
         Дома спят неверным сном
 
         «Отворите!» Стук приклада,
 
         Ветер, люди с фонарем.
 
Я не проклинаю эти
 
Сумасшедшие года.
 
Все явилось в новом свете
 
Для меня, и навсегда.
 
         Мирных лет и не бывало,
 
         Это благодушный бред.
 
         Но бывает слишком мало
 
         Тех — обыкновенных бед.
 
И они, скопившись, лавой
 
Ринутся из всех щелей,
 
Озаряя грозной славой
 
Тех же маленьких людей.
 
 
  
«Я много проиграл. В прихожей стынут шубы…»
 
 
 
Я много проиграл. В прихожей стынут шубы.
 
Досадно и темно. Мороз и тишина.
 
Но что за нежные застенчивые губы,
 
Какая милая неверная жена.