Эмигранты. Поэзия русского зарубежья
Часть 33 из 56 Информация о книге
Покатое плечо совсем похолодело,Не тканью дымчатой прохладу обмануть.Упорный шелк скрипит. Угадываю тело.Едва прикрытую, вздыхающую грудь.Пустая комната. Зеленая лампадка.Из зала голоса — кому-то повезло:К семерке два туза, четвертая девятка!И снова тишина. Метелью замелоБлаженный поцелуй. Глубокий снег синеет,С винтовкой человек зевает у костра.Люблю трагедию: беда глухая зреетИ тяжко падает ударом топора.А в жизни легкая комедия пленяет —Любовь бесслезная, развязка у ворот.Фонарь еще горит и тени удлиняет.И солнце мутное в безмолвии растет.«Вот барина оставили без шубы…»
Вот барина оставили без шубы.«Жив, слава Богу», и побрел шажком,Глаза слезятся, посинели губы.Арбат и пули свист за фонарем.Опять Монмартр кичится кабачками:Мы победили, подивитесь нам —И нищий немец на КурфюрстендамеЮнцов и девок сводит по ночам.Уже зевота заменяет вздохи,Забыты все убитые в бою,Но поздний яд сомнительной эпохиЕще не тронул молодость твою.Твой стан печальной музыки нежнее,Темны глаза, как уходящий день,Лежит, как сумрак, на высокой шееРассеянных кудрей двойная тень.Я полюбил, как я любить умею.Пусть вдохновение поможет мнеСквозь этот мрак твое лицо и шеюНа будущего белом полотне.Отбросить светом удесятеренным,Чтоб ты живой осталась навсегда,Как Джиоконда. Чтобы только фономКазались наши мертвые года.«Я поражаюсь уродливой цельности…»
Я поражаюсь уродливой цельностиВ людях, и светлых, и темных умом,Как мне хотелось бы с каждым в отдельностиДолго беседовать только о нем.Хочется слушать бесчестность, безволие —Все, что раскроется, если не лгать;Хочется горя поглубже, поболее —О, не учить, не казнить — сострадать.Слушаю я человека и нановоВижу без злобы, что нитью однойОбразы вечного и постоянногоСпутаны с мукой моей и чужой.«Есть свобода — умирать…»
Есть свобода — умиратьС голоду, свободаВ неизвестности сгоратьИ дряхлеть из года в год.Мало ли еще свободВсе того же рода.Здесь неволяНаша доля.Но воистину блаженна,Вдохновенна, несомненна,Как ни трудно, как ни больно,Вера, эта форма плена,Выбранного добровольно.Владимир Александрович Петрушевский
1891–1961
Я поздно родился…
Я поздно родился — на целое столетье!Моей душе мила седая старина:Тогда б не видел я годины лихолетья,А славу родины и дни Бородина.Тогда б, вступив в Париж, где русские знаменаТак гордо реяли, забыв Москвы пожар,Поставил часовых в дворце НаполеонаИз бравых усачей и доблестных гусар.В бою перед врагом не ведая бы страха,Я б на защитный цвет смотрел как на обман,И в дни лихих атак, как и во дни Кацбаха,Всегда б горел на мне блестящий доломан.Честь рыцаря храня, не ведал бы о газе,Мой враг бы не взлетал, как хищник, в облака,И на груди моей, как трещины на вазе,Покоились следы дамасского клинка.Тогда б не видел я печальных дней «свободы»,Всю грязь предательства и весь позор измен,Кошмарный большевизм и униженья годы,И голод на Руси и всенародный плен.Тогда б не слышал джаз, не видел бы чарльстона,Из недра Африки прокравшегося в свет,А под любимый звук «малинового звона»Мазурку б танцевал иль плавный менуэт.И жизнь моя была б так сказочно прекрасна,Я знал бы цель ее — Россия, Царь и Бог!И если б умер я, то умер не напрасно,За родину в бою отдав последний вздох.Тогда б я не влачил печальных дней изгоя,Как тень минувшего, как «бывший» человек,А гордо бы стоял в рядах родного строя…Я поздно родился, я опоздал на век!Дорогой, всегда любимой
Ни за звонкий металл, ни за блага землиЯ тебе изменить не желаю,И где предки мои родились и рослиТам душою своей я витаю.Где могилы отцов, где могилы друзей,Павших в честных боях со врагами,Там не может не быть у скитальца связейОн прикован к стране той цепями.
