Стихотворения
Часть 18 из 57 Информация о книге
Сердце
Забвенье — сознанье — забвенье…А сердце, кровавый скупец,Всё копит и копит мгновеньяВ огромный свинцовый ларец.В ночи ли проснусь я, усталый,На жарком одре бредовом —Оно, надрываясь, в подвалыСсыпает мешок за мешком.А если глухое биеньеЗамедлит порою слегка —Отчетливей слышно паденьеЧервонца на дно сундука.И много тяжелых цехинов,И много поддельных гинейТолпа теневых исполиновРазграбит в час смерти моей.Старуха
Запоздалая старуха,Задыхаясь, тащит санки.Ветер, снег.А бывало-то! В Таганке!Эх!Расстегаи — легче пуха,Что ни праздник — пироги,С рисом, с яйцами, с визигой…Ну, тянись, плохая, двигай!А кругом ни зги.«Эх, сыночек, помоги!»Но спешит вперед прохожий,Весь блестя скрипучей кожей.И вослед ему старухаЧто-то шепчет, шепчет глухо,И слаба-то, и пьянаБез вина.Это вечер. Завтра глянетМутный день, метель устанет,Чуть закружится снежок…Выйдем мы — а у воротПротянулась из сугробаПара ног.Легкий труп, окоченелый,Простыней покрывши белой,В тех же саночках, без гроба,Милицейский увезет,Растолкав плечом народ.Неречист и хладнокровенБудет он, а пару бревен,Что везла она в свой дом,Мы в печи своей сожжем.Сборник «Тяжелая лира» (1922)
Музыка
Всю ночь мела метель, но утро ясно.Еще воскресная по телу бродит лень,У Благовещенья на Бережках обедняЕще не отошла. Я выхожу во двор.Как мало все: и домик, и дымок,Завившийся над крышей! Сребро-розовМорозный пар. Столпы его восходятИз-за домов под самый купол неба,Как будто крылья ангелов гигантских.И маленьким таким вдруг оказалсяДородный мой сосед, Сергей Иваныч.Он в полушубке, в валенках. ДроваВокруг него раскиданы по снегу.Обеими руками, напрягаясь,Тяжелый свой колун над головоюЗаносит он, но — тук! тук! тук! — не громкоЗвучат удары: небо, снег и холодЗвук поглощают… «С праздником, сосед».— «А, здравствуйте!» Я тоже расставляюСвои дрова. Он — тук! Я — тук! Но вскореНадоедает мне колоть, я выпрямляюсьИ говорю: «Постойте-ка минутку,Как будто музыка?» Сергей ИванычПерестает работать, голову слегкаПриподымает, ничего не слышит,Но слушает старательно… «Должно быть,Вам показалось», — говорит он. «Что вы,Да вы прислушайтесь. Так ясно слышно!»Он слушает опять: «Ну, может быть —Военного хоронят? Только что-тоМне не слыхать». Но я не унимаюсь:«Помилуйте, теперь совсем уж ясно.И музыка идет как будто сверху.Виолончель… и арфы, может быть…Вот хорошо играют! Не стучите».И бедный мой Сергей Иваныч сноваПерестает колоть. Он ничего не слышит,Но мне мешать не хочет и досадыСтарается не выказать. Забавно:Стоит он посреди двора, боясь нарушитьНеслышную симфонию. И жалкоМне, наконец, становится его.Я объявляю: «Кончилось!» Мы сноваЗа топоры беремся. Тук! Тук! Тук!.. А небоТакое же высокое, и так жеВ нем ангелы пернатые сияют.* * *Леди долго руки мыла,Леди крепко руки терла.Эта леди не забылаОкровавленного горла.Леди, леди! Вы как птицаБьетесь на бессонном ложе.Триста лет уж вам не спится —Мне лет шесть не спится тоже.* * *Не матерью, но тульскою крестьянкойЕленой Кузиной я выкормлен. ОнаСвивальники мне грела над лежанкой,Крестила на ночь от дурного сна.Она не знала сказок и не пела,Зато всегда хранила для меняВ заветном сундуке, обитом жестью белой,То пряник вяземский, то мятного коня,Она меня молитвам не учила,Но отдала мне безраздельно все:И материнство горькое свое,И просто все, что дорого ей было.Лишь раз, когда упал я из окна,Но встал живой (как помню этот день я!)Грошовую свечу за чудное спасеньеУ Иверской поставила она.И вот, Россия, «громкая держава»,Ее сосцы губами теребя,Я высосал мучительное правоТебя любить и проклинать тебя.В том честном подвиге, в том счастье песнопений,Которому служу я в каждый миг,Учитель мой — твой чудотворный гений,И поприще — волшебный твой язык.И пред твоими слабыми сынамиЕще порой гордиться я могу,Что сей язык, завещанный веками,Любовней и ревнивей берегу…Года бегут. Грядущего не надо,Минувшее в душе пережжено,Но тайная жива еще отрада,Что есть и мне прибежище одно:Там, где на сердце, съеденном червями,Любовь ко мне нетленно затая,Спит рядом с царскими, ходынскими гостямиЕлена Кузина, кормилица моя.