Испанские поэты XX века

  
Солеа
 
Перевод В. Бурича
 
 
 
Одетой в черное платье
 
весь мир ей кажется малым,
 
а сердце — большим необъятно.
 
 
 
Одетой в черное платье.
 
 
 
Ей кажется, горькие стоны
 
и нежные страстные вздохи
 
в потоке ветра утонут.
 
 
 
Одетой в черное платье.
 
 
 
Балкон остался открытым,
 
и сквозь перила балкона —
 
заря по небу разлита.
 
 
 
Ай-яй-яй-яй-яй,
 
одетой в черное платье.
 
 
  
Пещера
 
Перевод А. Гелескула
 
 
 
Протяжны рыдания
 
в гулкой пещере.
 
 
 
(Свинцовое
 
тонет в багряном.)
 
 
 
Цыган вспоминает
 
дорога кочевий.
 
 
 
(Зубцы крепостей
 
за туманом.)
 
 
 
А звуки и веки —
 
что вскрытые вены.
 
 
 
(Черное
 
тонет в багряном.)
 
 
 
И в золоте слез
 
расплываются стены.
 
 
 
(И золото
 
тонет в багряном.)
 
 
  
Встреча
 
Перевод М. Самаева
 
 
 
Обоим нам ясно,
 
и мне и тебе: наши встречи
 
напрасны.
 
Сама ты все знаешь теперь:
 
я ее слишком любил.
 
Уходи ж… вот по этой тропе.
 
От гвоздей отверстые раны
 
на ладонях моих.
 
Видишь? Багряные,
 
кровоточат.
 
Уходя, не гляди
 
назад.
 
Вслед смотреть я не стану.
 
Да помолимся вместе святому
 
Каэтано
 
за то, что обоим нам ясно,
 
и мне и тебе, — наши встречи
 
напрасны.
 
 
  
Заря
 
Перевод М. Самаева
 
 
 
Ко́рдова благовест
 
разлила.
 
Будят Гранаду
 
колокола.
 
Девушки слушают звон их
 
в чистой печали
 
слез потаенных.
 
Девушки двух Андалузий,
 
верхней и нижней, —
 
ножки изящны,
 
губы как вишни.
 
Шелест их юбок,
 
льющихся с талий
 
улицы светом
 
за́лил.
 
Кордова благовест
 
разлила.
 
Будят Гранаду
 
колокола.
 
 
  
ПОЭМА О САЭТЕ
 
Перевод А. Гелескула
   
Лучники
 
 
 
Дорогами глухими
 
идут они в Севилью.
 
 
 
      К тебе, Гвадалквивир.
 
 
 
Плащи за их плечами —
 
как сломанные крылья.
 
 
 
      О мой Гвадалквивир!
 
 
 
Из дальних стран печали
 
идут они веками.
 
 
 
      К тебе, Гвадалквивир.
 
 
 
И входят в лабиринты
 
любви, стекла и камня.
 
 
 
      О мой Гвадалквивир!
 
 
  
Ночь
 
 
 
Светляк и фонарик,
 
свеча и лампада…
 
 
 
Окно золотистое
 
в сумерках сада
 
колышет
 
крестов силуэты.
 
 
 
Светляк и фонарик,
 
свеча и лампада.
 
 
 
      Созвездье
 
севильской саэты.
 
 
  
Севилья
 
 
 
Севилья — башенка
 
в зазубренной короне.
 
 
 
      Севилья ранит.
 
      Ко́рдова хоронит.
 
 
 
Севилья ловит медленные ритмы,
 
и, раз дробясь о каменные грани,
 
свиваются они, как лабиринты,
 
как лозы на костре.
 
 
 
      Севилья ранит.
 
 
 
Ее равнина, звонкая от зноя,
 
как тетива натянутая, стонет
 
под вечно улетающей стрелою
 
Гвадалквивира.
 
 
 
      Кордова хоронит.
 
 
 
Она смешала, пьяная от далей,
 
в узорной чаше каждого фонтана
 
мед Диониса {115},
 
горечь Дон Хуана.
 
 
 
      Севилья ранит.
 
      Вечна эта рана.
 
 
  
Процессия
 
 
 
Идут единороги.
 
Не лес ли колдовской за поворотом?
 
Приблизились,
 
но каждый по дороге
 
внезапно обернулся звездочетом.
 
И в митрах из серебряной бумаги
 
идут мерлины, сказочные маги,
 
и вслед волхвам, кудесникам и грандам —
 
Сын Человеческий
 
с неистовым Роландом {116}.
 
 
  
Шествие
 
 
 
Мадонна в ожерельях,
 
мадонна Соледад,
 
по морю городскому
 
ты в лодке проплыла:
 
сама — цветок тюльпана,
 
а свечи — вымпела.
 
Минуя перекаты
 
неистовых рулад,
 
от уличных излучин
 
и звезд из янтаря,
 
мадонна всех печалей,
 
мадонна Соледад,
 
в моря ты уплываешь,
 
в далекие моря.