Испанские поэты XX века

Часть 62 из 154 Информация о книге

Молодая Испания
Перевод Инны Тыняновой
Было время безумья, было время обмана,
вся Испания в блестках, в чаду карнавала
не могла залечить свои тяжкие раны
и, больна и пьяна, в нищете умирала.

И, беременна мрачным предчувствием, билась
в этом страшном вчера, в нашей лжи и позоре,
а у нас голова от химер закружилась,
и молчало от бури усталое море.

Мы оставили в гавани челн наш убогий,
мы в открытое море стремительно плыли,
наш корабль — золотой, далеки нам дороги;
руль, и якорь, и парус мы в волнах утопили.

И тогда, поднимаясь сквозь сны и виденья —
сны минувшего века, что без славы увяли —
засветилась заря, и сквозь наше смятенье
свет божественной истины мы увидали.

Только каждый спешил по дороге измены,
и протягивал руки за праздной мечтою,
и, сверкая доспехами, думал надменно:
«Пусть сегодня прошло… будет завтра за мною».

Вот вчерашнее завтра, — сегодня живое…
Вся Испания в блестках, в тряпье карнавала
и, как прежде, пьяна, среди крика и воя
кровь из раны своей до конца допивала.

Так не медли же, юность, не жди и не сетуй,
если мужество служит тебе без отказа,
ты пойдешь, пробужденная, к новому свету,
что ясней, чем алмаз, и прозрачней алмаза.

На смерть Рубена Дарио ^{75}
Перевод В. Столбова
Была в стихе твоем скрыта гармония мирозданья.
Куда же ушел ты, Дарио, новых созвучий искать?
В саду Гесперид ^{76} садовник, жаворонок океана,
сердце, звездную музыку способное постигать.
Быть может, тебя Дионис увлек в подземное царство.
И ты возвратишься, розами снова украсив тимпан.
Или в опасном плаванье к берегу Эльдорадо ^{77},
к острову вечной юности ты ранен был, капитан.
Пусть же в кастильской речи твой след навсегда хранится,
всего испанского мира рыдайте сегодня сердца.
В своем золотом королевстве умер Рубен Дарио,
из-за морей пришла к нам весть о смерти певца.
Имя его мы выбьем на мраморе чистом и строгом,
а рядом флейту и лиру и надпись высечем там:
«Этих струн достойна коснуться только рука Аполлона,
никто кроме Пана не может поднести эту флейту к устам».

Дону Мигелю де Унамуно
Перевод М. Квятковской
На его книгу «Жизнь Дон Кихота и Санчо» ^{78}

Он, донкихотствующий и нескладный,
дон Мигель, наш мощный баск,
примерил вычурные латы
и шлем — нелепый таз —
Ламанчца Доброго. И на своей химере
плетется дон Мигель, и шпорой золотой
безумье подгоняет — крепкий в вере,
неуязвимый клеветой.

Народу пастухов,
погонщиков, пройдох, ростовщиков
преподает он рыцарства уроки,
и земляков бездушная душа,
чей сон он будит, палицей круша,
проснется, может быть, наступят сроки…

Он хочет, чтобы всадник выбрал путь
и думал, прежде чем в седло усесться;
так новый Гамлет чувствует у сердца
клинок кинжала, холодящий грудь.

Живет в нем дух породы крепкой, здравой,
чьи мысли рвались прочь от очагов
к сокровищам заморских берегов.
Он после смерти встретится со славой.

Он — основатель, он душою всею
воззвал: — Есть бог! Испанский дух, вперед! —
Он добротой Лойолу ^{79} превзойдет.
В нем жив Христос, поправший фарисея.

Хуану Рамону Хименесу
Перевод О. Савича
На его книгу «Грустные мелодии» ^{80}

Был месяц май, и ночь была
спокойная и голубая,
и полная луна плыла,
над кипарисами сияя.

Она зажгла фонтан огнями,
вода струею тонкой била
и всхлипывала временами,
и только воду слышно было.

Но донеслись до слуха трели
невидимого соловья,
и ветер дунул еле-еле,
сломалась тонкая струя.

Потом возник напев щемящий,
и сад его в себя вбирал:
за миртами, в зеленой чаще,
скрипач таинственный играл.

Любовь и молодость сплетали
в один напев тоску свою
и жаловались ветру, дали,
луне, воде и соловью.

«Фонтан — для сада, для фонтана —
одни несбыточные сны», —
пел скорбный голос из тумана,
и то была душа весны.

Но голос смолк, и смолк упрек.
Рука смычок остановила.
Печаль теперь одна бродила
по саду вдоль и поперек.
И только воду слышно было.

Из книги
«НОВЫЕ ПЕСНИ» (1917–1930)
К ПРИМОРСКИМ ЗЕМЛЯМ
Перевод В. Столбова
I
В патио — розы, в окне — решетка.
И ты за решеткой, красива, смугла.
Глаза тебе ночь синевой подвела.
Как птица в клетке, невесела,
кого ты ждешь у окна, красотка?

Между решеткой и розами ты
грезишь любовью устало?
Галантный разбойник
весь в черном и алом,
страсть, озаренная блеском кинжала,
твои занимают мечты.
Не встанет с гитарою подле окна
тот, кого ждешь ты. Ибо во тьме
сгибла Испания Мериме ^{81}.

Мимо окон твоих — тут ты выбрать вольна —
на партию виста к викарию
шагает нотариус,
спешит ростовщик к своему розарию.
Я, печальный, бреду, в седине голова,
но в сердце своем я скрываю льва.

II
Я иду по улице, красотка,
но и у меня есть свои розы,
свои розы и своя решетка.

III
Трактир на пути моем,
в трактире идет пирушка.
И ты разносишь пьянчужкам
стаканы с красным вином.

Предлагают тебе пьянчуги
свои мужские услуги,
но от их приставаний жалких
ты уходишь шагом весталки.

А другие в грусти и обиде
по алмазам глаз твоих вздыхают,
что глядят на них и их не видят.

По рукам твоим, что обнимают,
к сердцу жмут подносик оловянный,
на котором сгрудились стаканы.

Эй, хозяйка, глазом не коси.
Лучше мне стаканчик поднеси.

IV
К порту несется поезд,
вдыхает воздух морской,
глотает морскую горечь,
а море еще за горой.

*
В порт мы с тобой приедем,
и ты увидишь сама, —
как перламутровый веер,
над морем блестит луна.

*
Ах, Сакан ^{82} японке
говорил одной:
там ты обмахнешься
белою луной,
белою луною,
синею волной.

V
Санлукар ^{83} и берег моря,
И летняя ночь темна,
и слышится чья-то песня:
«Пока не взошла луна…»

Пока не взошла луна
из горьких морских глубин,
два слова хочу сказать
тебе один на один.

О, санлукарский берег!..
Апельсиновые сады…
И одинокая песня
у кромки горькой воды.

И голосу вторит волна.
«Нас никто не увидит,
пока не взойдет луна».

Перейти к странице:

Предыдущая страница

Следующая страница