Испанские поэты XX века

  
ИЗ ПОСЛЕДНИХ СТИХОТВОРЕНИЙ
   
ГНЕТЕТ ПОЛЯ ПРЕДЧУВСТВИЕ ДОЖДЯ
 
Перевод А. Гелескула
 
 
 
Гнетет поля предчувствие дождя.
 
Земля, как первозданная, тиха.
 
Мутится высь, тоскою исходя
 
над жаждой пастуха.
 
 
 
И лихорадит мертвых этот гнет,
 
а дали ждут, как вырытые рвы,
 
пока последний вздох не оборвет
 
агонию листвы.
 
 
 
И в час дождя, потусторонний час,
 
сердца часов так тягостно стучат —
 
и наши раны прячутся от глаз
 
и вглубь кровоточат.
 
 
 
Смолкает мир наедине с тобой,
 
и все в дожде немеет, как во сне,
 
и все на свете кажется мольбой
 
о вечной тишине.
 
 
 
То льется кровь волшебно и светло.
 
О, навсегда от ледяных ветров
 
забиться в дождь, под серое крыло,
 
под мой последний кров!
 
 
 
Последней крови капли тяжелы.
 
В тяжелой мгле чуть теплятся сады.
 
И не видны могилы и стволы
 
за трауром воды.
 
 
  
КАСЫДА ЖАЖДУЩЕГО
 
Перевод Юнны Мориц
 
 
 
Песок, я — песок пустыни,
 
где жажда спешит убить.
 
Твои губы — колодец синий,
 
из которого мне не пить.
 
 
 
Губы — колодец синий
 
для того, кто рожден пустыней.
 
 
 
Влажная точка на теле,
 
в мире огненном, только твоем, —
 
мы никогда не владели
 
этой вселенной вдвоем.
 
 
 
Тело — колодец запретный
 
для сожженного зноем и жаждой любви безответной.
 
 
  
ЛУКОВАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ
 
Перевод Инны Тыняновой
 
 
Посвящается сыну, после письма от жены, в котором она писала, что питается только хлебом и луком.
 
 
 
Лук — это иней,
 
бедный, холодный.
 
Иней дней твоих детских
 
и моей ночи.
 
Лук — это голод,
 
круглый, огромный,
 
снегом запорошённый.
 
 
 
В колыбели голодной
 
сыночек качался.
 
Луковой кровью
 
сыночек питался.
 
Кровь его стынет.
 
Луковый голод,
 
сахарный иней…
 
 
 
Смуглая женщина
 
лунной капелью
 
плачет и плачет
 
над колыбелью.
 
Смейся, сыночек,
 
лунную нежность
 
пей сколько хочешь.
 
 
 
Смейся, соловушко
 
дома родного.
 
Смех твой — над миром
 
сияние новое.
 
Смейся, мой милый,
 
так, чтоб душа моя
 
в воздухе билась.
 
 
 
Смех твой дает мне
 
крылья свободы.
 
Рушит тюремные
 
темные своды.
 
И на губах,
 
где он тает,
 
сердце мое пылает.
 
 
 
Смех твой как шпага
 
победы крылатой,
 
он побеждает цветов ароматы.
 
Птицей поет
 
смех твой —
 
будущее мое.
 
 
 
Сколько внезапности,
 
всплеска и света,
 
жизнь твоя в радугу
 
разодета.
 
Множество пташек
 
в маленьком теле
 
крыльями машет!
 
 
 
Я уж, печальный,
 
проснулся от детства.
 
Не просыпайся,
 
смейся и смейся.
 
Чтоб в колыбели
 
детские сны твои
 
пели и пели.
 
 
 
Птицей взмываешь
 
в небо бездонное,
 
сам ты как небо
 
новорождённое.
 
Как был он светел —
 
день, обозначивший
 
путь твой на свете!
 
 
 
Восьмой тебе месяц,
 
и пятеро смелых
 
смеются во рту твоем
 
цветиков белых.
 
Зубы жасминные,
 
дерзкие, маленькие,
 
невинные.
 
 
 
Станут они
 
поцелуя границей
 
в час, когда пламя
 
в губах загорится
 
и, разливаясь волнами,
 
сердце зажжет
 
это пламя.
 
 
 
Меж лун, напоенных
 
лишь луковым снегом,
 
живи, мой сыночек.
 
Про горе не ведай
 
покуда.
 
А впрочем,
 
будь твердым, сыночек.
 
 
  
ПЕСНЬ
 
Перевод П. Грушко
 
 
 
Голубятней стал этот дом,
 
где кровать бела, как жасмины.
 
Целый мир помещается в нем,
 
распахнувшим дверей половины.
 
 
 
Это сына внезапный приход
 
сердце матери возвеличил.
 
Он во всем, что сейчас поет
 
в этом доме — приюте птичьем.
 
 
 
Сделал садом тебя твой сын,
 
в благодарность за счастье это
 
ты дом превратила в жасмин,
 
в голубятню из пуха и света.
 
 
 
Я сейчас — оболочка твоя,
 
я весь тобою заполнен.
 
Ты, радости не тая,
 
сочишься медовым полднем.
 
 
 
Наш сын постучался в дверь —
 
проснулся дом онемевший.
 
И стал я спокойней теперь —
 
я, живой и умерший.
 
 
 
Светом со всех сторон
 
куст миндаля запеленат.
 
И этот же свет погружен
 
в смерти мертвенный омут.
 
 
 
Светел грядущий мир,
 
как синие эти просторы,
 
как мрамор и как порфир,
 
в который одеты горы.
 
 
 
Пылает твой дом во мгле,
 
поцелуями подожженный.
 
Нет жизни на всей земле
 
глубже и напряженней.
 
 
 
Тело твое осветив,
 
молоко по тебе струится.
 
Весь этот дом как разлив
 
поцелуев и материнстваі
 
 
 
Чрево твое как волна.
 
Дом — приют голубиный!
 
А над мужем твоим, жена,
 
море — тяжелой лавиной…