Испанские поэты XX века

  
МАДРИГАЛ ТРАМВАЙНОМУ БИЛЕТУ
 
 
 
Пусть гулкий ветер бесится, вливая
 
мне в кровь башненодобно тяжкий свет.
 
                    Я рву с куртин трамвая
 
тебя, цветок невиданный, билет.
 
 
 
Как тянется твой гладкий лепесток!
 
В себе таит он имя и свиданье,
 
                    залог и оправданье
 
того, что больше нет назад дорог.
 
 
 
С гвоздикою ты яркостью не схож,
 
ты не пылаешь розой, но, невзрачный,
 
                    фиалкою цветешь
 
в книжонке, что суют в карман пиджачный.
 
 
  
ЭКСПРЕСС ЛЮБВИ
 
 
 
Чужой мне край, спокойней и трезвей
 
чужим металлом — не моим — звенящий,
 
льет яркий свет, уверенно скользящий
 
                    по карточке твоей.
 
 
 
Мгновенный профиль, озаренье, весть…
 
Но тень моя неясный облик в раме
 
до черного квадрата все упрямей
 
                    пытается низвесть.
 
 
 
Ненужная игра лучей и тьмы,
 
печаль, смешная мстительным просторам,
 
чей серп скосил объятие, в котором
 
                    дыханье слили мы.
 
 
 
Нет в мире станций, где могла б тоска,
 
покинув карцер свой — купе ночное,
 
пойти напиться света… Ты со мною,
 
                    затем что далека.
 
 
  
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО
 
(Недостает первой страницы.)
 
 
…Есть рыбы, что купаются в песке,
 
и велосипедисты, по волнам
 
бегущие. Мне школой стало море,
 
друзьями — шлюпка и велосипед.
 
 
 
Как воздух волен, первый дирижабль
 
плыл над спиральным воплем пароходов.
 
Шли друг на друга Рим и Карфаген,
 
сандалиями ширь морскую пеня.
 
 
 
Кто в десять лет с охотой пьет латынь?
 
Что мальчуганам алгебра? О, боже!
 
Что физика, когда они в мечтах
 
охотятся за солнцем в гидроплане?
 
 
 
Кино на пляже, и актриса в волны
 
уходит, почему-то голубая.
 
Ей нужно скрыться, чтоб не растворил
 
ее в цветке фонарика жандарм.
 
 
 
Бандиты в смокингах из пистолетов
 
стреляют в полицейских, удирают,
 
их ловят, и мелькают города,
 
и глаз не отрываешь от экрана.
 
 
 
В Пуэрто или Кадисе — Нью-Йорк,
 
Севилья — в Исфагани иль Париже…
 
Китаец — не китаец, и прохожий
 
быть может белым, черным и зеленым.
 
 
 
Ты — всюду. Ты стал розою ветров.
 
Ты, безбилетный, — тайный центр вселенной.
 
Ты — безраздельный властелин всего,
 
а мир бескрайный — лишь альбом открыток.
 
 
 
Ты многолик. Ты мчишься вместе с бурей,
 
ты — в свисте поездов, в звонках трамваев.
 
Не молния расцвечивает небо,
 
а сотни лун, слетевших с губ твоих.
 
 
 
Повежливей со мною! Я — ровесник
 
кино, бипланов, кабельных сетей.
 
Я видел, как меняли на авто
 
свои кареты короли и папа.
 
 
 
Я видел дождь радиограмм, с небес
 
летевших, словно перья херувима,
 
и серафический оркестр эфира
 
наушники мне подносил к ушам.
 
 
 
С туч никеле-брезентовые рыбы
 
бросают в море письма и газеты.
 
(Ведь почтальоны верят только в смерть:
 
сирены, вальс валов для них лишь сказки.)
 
 
 
Как много лысин при луне увяло!
 
Как плачут волосы — закладки в книгах!
 
С собой кончают снежные турнюры,
 
белеющие в темноте садов.
 
 
 
Что станется теперь с моей душою;
 
давно рекорд отсутствия побившей,
 
и с сердцем, чье биенье участить
 
ни радость, ни печаль уже не властны?
 
 
 
В глаза мне опустите взгляд, и ранит
 
вас безысходность кораблекрушений,
 
и горечь мертвых северных ветров,
 
и одинокость океанской зыби.
 
 
 
Осколки искр и пороха — останки
 
кавалеристов, скошенных в хлебах;
 
бази́лики из мусора и щебня,
 
смерч из огня, известки, крови, пепла.
 
 
 
И все же — летчица-заря и солнце
 
в любой из рук — как золотая рыба,
 
и буква рядом с номером на лбу,
 
и в клюве карта синяя без штампа.
 
 
 
Электроголос в трубке — это нунций,
 
а сзади, шлейфом, ускоренье звезд,
 
и макрокосм любви, и весь наш мир —
 
игрушечная заводная роза.
 
 
 
Да, в честь людей сложил я мадригал
 
и передал его по телефону…
 
Ты кто? Свинец, иль пламя, или сталь?
 
Я — молния, предвестье новой жизни…
 
 
(Недостает последней страницы.)
  
Из книги
 
«ОБ АНГЕЛАХ» (1927–1928)
   
БЕЗВЕСТНЫЙ АНГЕЛ
 
Перевод Б. Дубина
 
 
 
Тоска о зените!
 
Оттуда я родом…
 
Взгляните.
 
 
 
Невидимы крылья,
 
ведь я в человечьей одежде.
 
Безвестный прохожий.
 
Уже незнакомец, и кто там
 
упомнит, каким я был прежде?
 
 
 
Вместо сандалий — туфли на коже.
 
И не туника, а куртка да брюки
 
на мне с отворотом.
 
Кто я, ответь?
 
 
 
И все же оттуда я родом…
 
 
 
Взгляните.