Испанские поэты XX века

  
БОЙ БЫКОВ
 
 
 
Из тени смерть и солнце встали вдруг.
 
Цирк загудел, арена завертелась —
 
ее пронзил фанфары алый звук.
 
 
 
Раскрылись, словно веера, хлопки.
 
С трибун, кружась, летят они — за смелость
 
тореро присужденные венки.
 
 
 
Вот злобный полумесяц вздыбил море,
 
и, буйно грохоча, оно зажглось от фонаря,
 
что гаснет, с ветром споря.
 
 
 
Лошадкой карусельною, ритмично,
 
без седока скачи, коррида, сквозь
 
лужайку славы сахарно-коричной.
 
 
 
Пять пик взметнулись вверх, и пять валов
 
свои хребты крутые расцветили
 
кровавым ликованьем вымпелов.
 
 
 
Грохочущий вокруг водоворот
 
гвоздик и лунно-солнечных мантилий
 
сок апельсинных бандерилий {167} пьет.
 
 
 
Разрезанная надвое любовью,
 
что привита на пояс золотой,
 
свободная, но истекая кровью,
 
 
 
владычица небес и парапета,
 
у смерти в ложе ланью молодой
 
трепещет роза смоляного цвета.
 
 
 
Взлетел ослепшим вороном берет —
 
крещеной мавританке шлет тореро
 
признанье, посвященье и привет.
 
 
 
Он бой на солнце вел. Теперь во мрак,
 
где угрожает полумесяц серый
 
ему, тростинке, делает он шаг.
 
 
 
Песок арены — золото оправы,
 
в которой, на крутых рогах быка,
 
висит серебряный осколок славы.
 
 
 
И, под щетиной пик кровоточащий,
 
прибой центрует этот круг, пока
 
кармин не превратится в лик Скорбящей.
 
 
 
Пал полумесяц, сталью поражен.
 
На празднестве гремушек и перкали,
 
как гладиатор, умирает он,
 
 
 
чтоб на трибунах, пьяных без вина,
 
иносказанья славы заплескали
 
и на тореро сверглась их волна.
 
 
  
ЮЖНАЯ СТАНЦИЯ
 
 
Андалузский экспресс
 
Отправление 20.20
 
 
 
Луна, плывущая над головой, —
 
глаз семафоров железнодорожных
 
и голубой обходчик путевой.
 
 
 
Стальных и звонких амазонок скок,
 
всплеск лязга, стука и свистков тревожных,
 
корона искр и световой поток.
 
 
 
Прощай! Отсрочки больше я не клянчу.
 
Пусть поезд (выстрел, и рука висит!)
 
мчит в Андалузию, будя Ламанчу.
 
 
 
Вот Ко́рдова. (Базарная повозка,
 
позвякивая серебром, рысит.
 
Паяц на нитке, жестяной и плоский.)
 
 
 
Знай, твой платок в распахнутый эфир
 
не в Ко́рдове, не в Кадисе — в Севилье
 
взлетит, лазурный, как Гвадалквивир.
 
 
 
Севилья. (Пива? Вы с ума сошли:
 
экспрессы крестят только мансанильей {168},
 
лимонным соком крестят корабли.)
 
 
 
Танцуйте, леди! Мистер, полбокала?
 
Хиральда, одноногий гироскоп {169},
 
вращайся, как вращалась изначала.
 
 
 
Вот Кадис. (Выстрел на перроне!
 
Это канвой романа послужить могло б…
 
А море в листья парусов одето.)
 
 
 
Пусть с Острова смотреть сирен на дне
 
моряк, весь в белом, на своем фрегате
 
бесплатно повезет тебя во сне.
 
 
 
Вот Малага. (Повсюду мрак лежит,
 
лишь стрелка-светлячок на циферблате
 
рулеткой обезумевшей кружит.)
 
 
 
О, побережных пальм наклон упругий —
 
тот зонтик, под которым на своей моторке
 
ты по бухте чертишь дуги!
 
 
 
Читай меню вагона-ресторана:
 
гвоздика под селитрою и к ней вино —
 
мускат, как амарант багряный.
 
 
 
Прощай! Прощай! И уж теперь одна
 
в дороге ненасытным взором ветер
 
стремительных пейзажей пей до дна.
 
 
  
ОГОНЬ
 
 
 
Мрачные культи, обрубки,
 
гнойники калек-кварталов,
 
изрыгая газ и вопли,
 
тонут в половодье алом.
 
 
 
Красные стучат зубила,
 
и под их кипящей сталью
 
расседаются со стоном
 
каменные наковальни.
 
 
 
Раскаленные осколки,
 
в небо яростно взмывая,
 
с колоколен, башен, шпилей
 
полог сумрака срывают.
 
 
 
Море серы плещет в тучи,
 
прыгает, как бесноватый,
 
языки огня и света
 
в вихре слив зеленоватом.
 
 
 
Надвигается приливом
 
дым на свод из искр и сажи,
 
распрямляя окоема
 
опрокинутую чашу.
 
 
 
И под черным смерчем пепла
 
погребаются кварталы,
 
и безжизненны просторы,
 
и глаза пустыми стали.
 
 
  
ЗИМА НА ПОЧТОВЫХ ОТКРЫТКАХ
 
 
 
Открытка с видом: синевой сквозит
 
арктический бульвар. Вы не озябли?
 
Зима то вверх, то вниз в санях скользит.
 
 
 
Витрины-клетки лавка меховая
 
распахивает настежь: обросли
 
медвежьей белой шкурою трамваи.
 
 
 
Мой обнаженный лоб в последний раз
 
целуйте, романтичные сеньоры.
 
Венеры чище каждая из вас.
 
 
 
Вниманье! Руль направо, Амариллис!
 
Вираж — и на асфальте ледяном
 
два черных гнутых рельса закурились.
 
 
 
Дорогу, кабальеро! Пусть никто
 
не помешает франтам без рубашек
 
убить январь, закутанный в пальто.
 
 
 
Идут декольтированные розы
 
по юркой снежной тропке, и горит
 
над их бесполой статью нимб мороза.
 
 
 
Открыток ностальгия, мы давно
 
знакомы — по альбомам корабельным
 
и по экранам пляжного кино.