Испанские поэты XX века

  
КАСЫДЫ
   
I. Касыда о раненном водою
 
 
 
Хочу спуститься в глубь колодца,
 
хочу подняться лестницей крутою,
 
чтобы увидеть сердце,
 
ужаленное темною водою.
 
 
 
Теряя силы, бредил мальчик
 
в венке из инея и крови.
 
Ключи, колодцы и фонтаны
 
клинки скрестили в изголовье.
 
О, вспышки страсти, всплески лезвий,
 
о, белой смерти пение ночное!
 
О, желтый прах сыпучего рассвета
 
среди пустыни зноя!
 
Один на свете, бредил мальчик
 
с уснувшим городом в гортани.
 
Прожорливую тину заклинало
 
приснившихся фонтанов бормотанье.
 
Агония дугою выгибалась
 
и, выпрямляясь, холодела.
 
Сплелись двумя зелеными дождями
 
агония и тело.
 
 
 
Хочу спуститься в глубь колодца,
 
и черпать смерти снадобье густое,
 
и впитывать ее замшелым сердцем,
 
чтобы найти пронзенного водою.
 
 
  
II. Касыда о плаче
 
 
 
Я захлопнул окно,
 
чтоб укрыться от плача,
 
но не слышно за серой стеной
 
ничего, кроме плача.
 
 
 
Не расслышать ангелов рая,
 
мало сил у собачьего лая,
 
звуки тысячи скрипок
 
на моей уместятся ладони.
 
 
 
Только плач — как единственный ангел,
 
только плач — как единая свора,
 
плач — как первая скрипка на свете,
 
захлебнулся слезами ветер
 
и вокруг — ничего, кроме плача.
 
 
  
III. Касыда о ветвях
 
 
 
В Тамарите — сады и своры,
 
и собаки свинцовой масти
 
ждут, когда опустеют ветви,
 
ждут, когда их сорвет ненастье.
 
 
 
Есть там яблоня в Тамарите,
 
грозди слез ее ветви клонят.
 
Соловей там гасит рыданья,
 
а фазан их пепел хоронит.
 
 
 
Не печалятся только ветви —
 
одного они с нами склада:
 
в дождь не верят и спят так сладко,
 
словно каждая стала садом.
 
 
 
На коленях качая воду,
 
ждали осени две долины.
 
Шло ненастье слоновьим шагом,
 
частокол топча тополиный.
 
 
 
В Тамарите печальны дети,
 
и всю ночь они до восхода
 
ждут, когда облетят мои ветви,
 
ждут, когда их сорвет непогода.
 
 
  
IV. Касыда о простертой женщине
 
 
 
Видеть тебя нагой — это вспомнить землю.
 
Ровную землю, где ни следа подковы.
 
Землю без зелени, голую суть земную,
 
замкнутую для времени: грань алмаза.
 
 
 
Видеть тебя нагою — постигнуть жажду
 
ливня, который плачет о хрупкой плоти,
 
и ощутить, как море дрожит и молит,
 
чтобы звезда скатилась в его морщины.
 
 
 
Кровь запоет по спальням, и станет эхом,
 
и тишину расколет клинком зарницы —
 
но не тебе дознаться, в каких потемках
 
спрячется сердце жабы и сон фиалки.
 
 
 
Бедра твои — как корни в борьбе упругой,
 
губы твои — как зори без горизонтов.
 
Скрытые в теплых розах твоей постели,
 
мертвые рты кричат, дожидаясь часа.
 
 
  
V. Касыда о бездомном сне
 
 
 
Жасмин и бык заколотый. Светает.
 
Булыжник. Арфа. Карта. Полудрема.
 
Быком жасмина девушка рядится,
 
а бык — исчадьем сумрака и рева.
 
 
 
Будь это небо маленьким ребенком,
 
полночи бы жасмином расцветало
 
и бык нашел бы синюю арену
 
с неуязвимым сердцем у портала.
 
 
 
Но это небо — стойбище слоновье,
 
жасмин — вода, не тронутая кровью,
 
а девушка — ночной букет забытый,
 
у подворотни брошенный на плиты.
 
 
 
Жасмин и бык. И люди между ними
 
в пустотах сна подобны сталактитам.
 
Слоны и облака сквозят в жасмине,
 
и девичий скелет — в быке убитом.
 
 
  
VI. Касыда о недосягаемой руке
 
 
 
Я прошу всего только руку,
 
если можно, раненую руку.
 
Я прошу всего только руку,
 
пусть не знать ни сна мне, ни могилы.
 
 
 
Только б алебастровый тот ирис,
 
горлицу, прикованную к сердцу,
 
ту сиделку, что луну слепую
 
в ночь мою последнюю не впустит.
 
 
 
Я прошу одну эту руку,
 
что меня обмоет и обрядит.
 
Я прошу одну эту руку,
 
белое крыло моей смерти.
 
 
 
Все иное в мире — проходит.
 
Млечный след и отсвет безымянный.
 
Все — иное; только ветер плачет
 
о последней стае листопада.
 
 
  
VII. Касыда о розе
 
 
 
Роза,
 
уже становясь неземною,
 
искала не утренний проблеск —
 
искала иное.
 
 
 
Не жаждала света,
 
ни тьмы не просила, ни зноя —
 
рубеж полусна-полуяви,
 
искала иное.
 
 
 
Роза,
 
застыв под луною,
 
на небе искала не розу —
 
искала иное.
 
 
  
VIII. Касыда о золотой девушке
 
 
 
В воде она застыла —
 
и тело золотое
 
затон позолотило.
 
 
 
Лягушками и тиной
 
пугало дно речное.
 
Пел воздух соловьиный
 
и бредил белизною.
 
Ночь таяла в тумане,
 
серебряном и светлом,
 
за голыми холмами
 
под сумеречным ветром.
 
 
 
А девушка вздыхала,
 
над заводью белея,
 
и заводь полыхала.
 
 
 
Заря горела ясно,
 
гоня стада коровьи,
 
и, мертвая, угасла
 
с венками в изголовьи.
 
И соловьи рыдали
 
с горящими крылами,
 
а девушка в печали
 
расплескивала пламя.
 
 
 
И тело золотое
 
застыло белой цаплей
 
над золотой водою.