Стихи в переводе Сергея Торопцева

 
755 г.
 
И вот мы приближаемся к Небесным вратам — так издревле именовали две горы по обеим берегам Вечной Реки, сжимавшие поток, и вода тут сердито бурлит и пенится. Пологий берег Янцзы вспухает холмом, этаким невзрачным прыщом на бескрайности реки, до середины которой и впрямь не всякая птица долетит. А противоположный берег, совсем утратив материальность, чуть намечается сумрачной ширмой где-то на стыке реки с небом, и гора-близнец лишь смутно угадывается. Через 1300 лет из вершины будет победительно торчать бетонный столб высоковольтной линии электропередач, и ближний карьер пропылит кривые невидные деревца на склонах.
  
Взираю на горы Врат Небесных
 
Отверзли воды Чу [375] Небесные врата,
Лазурь бежит к востоку, крутится устало.
Мой одинокий парус тонкая черта
Стремит с восхода к поднимающимся скалам.
 
725 г.
 
  
Над У нависла снега пелена
 
Цзиньлин (совр. г. Нанкин), столица многих династий, имеет историю в две с половиной тысячи лет, и этот грандиозный пласт древности неудержимо манил романтичного поэта. Здесь он обрел немало друзей, и они частенько засиживались до рассвета в знаменитом «Западном тереме» на склоне горы Фучжоу в окрестностях Цзиньлина. А через 2 десятилетия Ли Бо проведет в этом заведении одинокую ночь со жбаном вина и воспоминаниями о своем любимом поэте 5 века Се Тяо, а затем опишет ее, мешая тушь со слезами.
  
В «Западном тереме» за Цзиньлинской стеной
 
под луной читаю стихи
 
 
 
В дуновении зябком цзиньлинская ночь затихает,
 
Я один, а вокруг — земли У и Юэ [377], земли грез,
 
И плывут по реке облака и стена городская,
 
И с осенней луны ниспадают жемчужинки рос.
 
Я луне напеваю, не в силах прервать эту ночку.
 
Трудно встретить созвучную душу в минувших годах.
 
«Шелковиста вода»: стоит только напеть эту строчку —
 
И «во мраке мелькнувшего» Се [378] не забыть никогда.
 
 
 
749 г.
 
На подходе к Цзиньлину Ли Бо встретили три горы, рядком выстроившиеся на восточном берегу Янцзы. В древности их называли «сторожевыми» — считалось, что при приближении врага горы начинают дрожать, предупреждая жителей об опасности.
Горы замерли, и даже Янцзы текла достаточно спокойно, хотя уже близился сезон зимних штормов. Но был взволнован город: интеллектуальная элита успела познакомиться с «Одой о Великой Птице Пэн», недавно привезенной попутными торговцами. Произведений такой художественной силы давно не создавалось, и в небольшую гостиничку, где остановился поэт, повалили гости. Поэт импровизировал, каллиграф Чжан Сюй быстрой кистью записывал, приглашенные музыканты напевали. Как говорится, на три дня растянулся малый пир, на пять дней — большой. Отправились к Белым воротам — району любовных свиданий в Цзянькане, как назывался Нанкин еще до того, как стал Цзиньлином. И Ли Бо тут же на мотив популярной песенки «Янпар» изобразил в стихотворении томление юной девы, запасшейся духовитым вином из Синьфэна и ожидающей возлюбленного, с которым их «дымки сольются», как в древних жаровнях, где в специальную чашу выкладывали ароматичные ветви в виде мифической горы Бошань.
  
Волнение в ивах
 
 
 
Спой мне песенку про ивы
 
Под Синьфэнов аромат,
 
Мило в ивах слушать с милой
 
Иволгу от Белых врат.
 
Птицы спрячутся в ветвях,
 
Ты войдешь в мою светлицу,
 
Как в бошаньских духовитых очагах,
 
Два дымка сольются, пламя разгорится.
 
 
 
726 г.
 
До изящной беседки на склоне горы в окрестностях Цзиньлина (совр. г. Нанкин) обычно провожали дорогого гостя, и если к тому времени ивы уже выпустили листки, расстающиеся друзья по давнему обычаю дарили друг другу свежие ветви ивы как знак того, что расставаться горько (слово «ива» омонимично слову «остаться»).
  
Павильон разлуки — Лаолао
 
 
 
Нет в мире места горше для души,
 
Чем Лаолао Павильон разлуки…
 
Весенний ветер знает наши муки
 
И ветви изумрудить не спешит!
 
 
 
747 г.
 
  
Песня о Павильоне разлуки — Лаолао
 
 
 
Павильон Лаолао печалью прощаний отмечен,
 
И вокруг буйнотравием сорным прикрыта земля.
 
Нескончаема горечь разлук, как поток этот вечный,
 
В этом месте трагичны ветра и скорбят тополя.
 
На челне непрокрашенном, как в селинъюневых строчках [380],
 
О снежинках над чистой рекой я всю ночь напевал.
 
Знаю, как у Нючжу Юань Хун декламировал ночью, —
 
А сегодня поэта услышит большой генерал [381]?
 
Горький шепот бамбука осеннюю тронет луну…
 
Я один, полог пуст, и печаль поверяю лишь сну.
 
 
 
749 г.
 
Цзиньлинские кабачки оказались столь милы «хмельному сяню», что он ввел их в вечность, живописав прощание с приятелями в одном из них, причем своей изысканной обычно кисти придал едва не деревенскую простоту, войдя в роль местного завсегдатая.
  
Оставляю на память в цзиньлинском кабачке
 
 
 
Винный дух в кабачке, пух летит с тополей,
 
Девки давят вино — ну-ка, парень, отпей!
 
Все дружки из Цзиньлина меня провожают.
 
Я в дорогу, вы нет. Так кому же грустней?
 
Все грустны, каждый присказку знает про воду:
 
Утечет на восток — что же станется с ней [382]?
 
 
 
726 г.
 
Когда поздней весной Ли Бо уже который раз приехал в Цзиньлин (совр. Нанкин), его давний друг Цуй [383], прослышав об этом, тут же примчался издалека и привез свое стихотворение («…на краю земли часто взываю к старине Тайбо, / И вот в Цзиньлине ухватил этого «бессмертного гения вина»), на которое Ли Бо тут же сымпровизировал ироничный ответ.
  
Стихами отвечаю историографу Цую
 
 
 
К чему Цзылину [384] десять тысяч колесниц?!
 
Ушел на склон пустой к лазурному ручью —
 
Летучая звезда исчезла из столиц [385]…
 
А «сянь хмельной» Тайбо [386] — я здесь, в Янчжоу пью.