Стихи в переводе Сергея Торопцева

 
727 г.
 
На раннем этапе (720-730е годы) Ли Бо, время от времени стряхивая чары молодой семьи, дуновения свежего ветра и благоухания нетронутой природы, обращался к средоточию своих «социальных ожиданий» — востребованности при императорском дворе. Эту мысль он нередко облекал в такую форму, что только ученые комментаторы оказались способны проникнуть за абрис прелестной картинки. В этом стихотворении они метонимически воспринимают лотос как талант, а диву-прелестницу — как императорский дворец, о котором мечтает молодой поэт.
* * *
 
 
Среди лотосов я на осенней воде
 
Засмотрелся на свежесть их и красоту,
 
Забавляюсь жемчужинками на листе,
 
Их гоняя туда и сюда по листу.
 
Мою диву сокрыла небесная даль,
 
Поднести ей цветок я пока не могу,
 
Лишь в мечтах я способен ее увидать
 
И холодному ветру поведать тоску.
 
 
(Из цикла «Подражание древнему», № 11)
 
 
729 г.
 
Несомненен «внеприродный» подтекст и у этого стихотворения: надежды на то, что высокий духом и прямой по своим нравственным качествам поэт пронзит вершиной облака, за которыми сияет свет Сына Солнца-императора.
  
Сосна у южного окна
 
 
 
У южного окна — сосна, одна,
 
Заросшая пушистыми ветвями,
 
Не наступает в кроне тишина,
 
Шумит она и днями, и ночами,
 
Легла на корни зелень старых мхов,
 
Туман осенний крася бирюзою.
 
Как ей достичь вершиной облаков,
 
Такой высокой и такой прямою?
 
 
 
727 г.
 
Через 10 лет после своего «Кабинета среди персиковых цветов», уже перевезя семью совсем в другое место, Ли Бо вновь написал о цветке персикового дерева, но совершенно в другом стиле, даже с некоторым ерничеством, так что известный комментатор Ван Ци счел это стихотворение «простоватым по языку, не в стиле Ли Бо».
  
Перед домом к вечеру раскрылись цветы
 
 
 
Волшебный персик Сиванму [114] я посажу у дома —
 
Дождусь ли я трех тысяч лет до первого цветка!
 
Ну, не смешон ли плод такой, что зреет слишком долго? —
 
Сумеет ли его тогда сорвать моя рука?
 
 
 
737 г.
 
«Тема вина», достаточно распространенная в китайской поэзии, особенно у Ли Бо, не столь проста, как может показаться. Ее истоки — в стремлении к духовной чистоте и прямоте, «как у сосны». Вино создавало некое отгороженное от мира «пространство», где языки развязывались гораздо смелее, чем в чопорной атмосфере за его границами. Ли Бо чувствовал себя в Танской империи «гостем», «странником», «чужаком», и это слово «кэ» кочевало у него из строки в строку. Вино даровало свободу в компании единомышленников. Не подумайте, однако, что поэт «упивался до чертиков». То мутноватое «мицзю», которое они пили, было не крепче сегодняшнего пива. Все прочее в хмельных живописаниях — раскованная игра художественного воображения. Нередко компанию ему составляла семиструнная цинь. Ли Бо тонко чувствовал музыку, был таким мастером, что предание связало с ним романтическую историю: уже в преклонные годы юная девушка, заслушавшись лившейся из окна поэта мелодией, воспылала чувством и долго преследовала Ли Бо в его нескончаемых путешествиях в жажде открыть ему свое сердце.
  
С Постигшим истину пьем в горах
 
 
 
Мы пьем с тобой в горах среди цветов —
 
Фиал вина, еще, еще один…
 
Иди к себе, а я уж спать готов [116],
 
Вернешься завтра с семиструнной цинь.
 
 
 
733 г.
 
В маленьких трактирчиках при дороге обычно подавали местное вино, и в каждом новом месте Ли Бо устраивал дегустацию, выберет то, что понравилось, — и торопит принести сразу целый кувшин. За окном поднимались вверх зеленые склоны, на ветках весело щебетали птицы, словно бы беседуя с поэтом, весной на миг раскрывались яркие цветы, к лету уже роняя лепестки, а осенью скукоживались травы, и в созвучии с этими природными ритмами жил поэт. Не всякое вино вдохновляло, но порой он легко импровизировал что-то с учетом местных реалий и стремительной кистью оставлял четверостишие на стене кабачка.
  
Жду не дождусь вина
 
 
 
Кувшин обвязан шелка лентой черной,
 
Не медли, парень, поскорей налей.
 
Кивают мне цветы со склонов горных —
 
Настало время чаше быть полней.
 
Так выпью у окна в закатном свете,
 
Ко мне заглянет иволга опять.
 
Хмельной гуляка и весенний ветер —
 
Друг другу мы окажемся под стать.
 
 
 
733 г.
 
Особенно проникновенно раскрывалась хмельная картина, если ее окрашивала глубокая меланхолия одиночества. Хотя Ли Бо постоянно окружали друзья и приятели (по крайней мере, до тех пор, пока на него не обрушилась высочайшая опала) и он, судя по стихам, явно оказывался душой компании, но, видимо, тщательно скрываемое внутреннее ощущение поэта близко к тому, о чем проговорился Надсон: «Наиболее одиноким я чувствую себя в толпе».
  
В одиночестве пью вино
 
 
 
Ведь даже травы по весне растут
 
Наперебой у Яшмовой палаты [118],
 
А мне ветра весны тоску несут,
 
И сединой виски мои объяты.
 
Со мной в компании лишь только тень,
 
Хмельная песня в рощи улетает.
 
О чем шумите, сосны [119], целый день?
 
По ком тут ветер меж ветвей рыдает?
 
Взошла луна, и я пустился в пляс,
 
Запел, на цинь перебирая струны.
 
Кувшин вина меня один лишь спас,
 
Не то заполнился б тоской угрюмой.
 
 
 
737 г.
 
  
Весенним днем в одиночестве пью вино
 
1
 
 
Восточный ветр весны летит, душист,
 
Напоены весною ручейки,
 
Ложится солнца луч на каждый лист,
 
И в воздухе порхают лепестки.
 
В гнездовьях стаи птиц всегда живут,
 
Приветит тучку опустевший склон:
 
Всем есть где преклонить свою главу,
 
Лишь я для одиночества рожден.
 
И потому я под луной готов
 
Хмельные песни петь среди цветов.