Стихи в переводе Сергея Торопцева
731 г.
Завершив долгое трехгодичное путешествие, Ли Бо оседает дома, где в 728 году у него родилась дочь. Отец выбирает ей имя, для девочки непривычное — Пинъян: так звали третью дочь императора Гао-цзу, основателя династии Тан, даму весьма воинственную, возглавлявшую в чине маршала «женский отряд» государевой гвардии. Тут явно сказалось духовное «рыцарство», присущее Ли Бо, который не расставался с мечом и не имел склонности подолгу оставаться на одном месте. «Оседлость» его в Аньлу была весьма условной. Если не в дальние странствия, то в ближние окрестности он исчезал постоянно. При этом, однако, помнил о чувствах жены, с нежностью выражая их в стихах, как бы написанных от имени тоскующей женщины.
Песня о большой дамбе
Воды Хань прилепились к Сянъяну [98],Здесь, у дамбы, привольно цветку.Ну, а мне здесь и чудно, и странно —Тучи с юга [99] приносят тоску.Не дождаться мне вешних томленийИ ветрами развеянных грез.Ты, являющийся в сновиденьях,Зов сквозь небо давно уж не шлешь.734 г.
Ли Бо часто ездил в город Сянъян (совр. Сянфань), где, отказавшись от государевой службы, жил столь почитаемый им поэт Мэн Хаожань, и они вместе погружались в вольную стихию «ветра и потока», то есть не регламентированную никакими внешними установками жизнь в свободном общении с друзьями за жбанчиком вина, сочиняя и тут же нараспев декламируя стихи. Ведь, как уже после Ли Бо сформулировал поэт, «не вино цель хмельного старца». Вот одним из таких стихотворений и был анакреонтический гимн, написанный в песенном стиле, выбиваясь из нормативности традиционной поэтики. Стержнем его сюжета стала легендарная история о посадском начальнике Шань Цзяне, который любил погулять в тех местах и, захмелев, засыпал в кустах без шапки, что считалось непристойным.
Сянъянская песнь
Солнце к ночи прячется в горах,Кто-то там без шапки спит в кустахНу, веселье для сянъянской ребятни,Все горланят «Ах, копытца медные» [100].Не смеяться над почтенным кто бы смог?Распластался, точно глиняный комок.Ай да чарка желтый попугай [101]!В день по триста опрокидывай [102]Целый век все тысяч тридцать шестьДней, и зелень волн окрестВиноградным вдруг покажется вином [103],Сусло мутное поднимется холмом.Я на девку обменяю скакуна,Замурлычет песенку, хмельна,На телеге чайничек вина,Флейта с дудкой убеждают пить до дна.Чем вздыхать над незадавшейся судьбой [104],Опрокинь-ка ты кувшинчик под луной.Посмотри на старый памятник Ян ХуЧерепашка раскололась, весь во мху [105].Стоит ли слезинки здесь ронять?Стоит ли здесь душу омрачать?Ветер и луна всегда с тобойХоть ты рухни яшмовой горой [106].Молодецкий ковшик для винца [107]Ты с Ли Бо до самого конца.Скрылась Тучка княжеских утех [108]На восток давно поток утек [109]…734 г.
Много троп проложил Ли Бо в ближних и дальних окрестностях Аньлу, забредал в глухие места, подальше от хоженых дорожек, и, оставаясь один на один с природой, ощущал себя не наблюдателем, а частью ее, вечной и обновляющейся. Это и была та «чистота», к которой он стремился душой, мировоззрением, образом жизни.
Бреду вдоль наньянского родника Цинлэн
Мне дорого закатное светилоИ сей родник холодной чистоты,Закат дрожит в течении воды.Так трепетной душе все это мило!Пою восходу облачной луны…Но смолк — и слышу: вечен глас сосны.732 г.
Написал, взобравшись на камень посреди стремнины,
когда брел вдоль Белой речки в Наньяне
В верховьях Белой речки [111] утром шел,Людей так рано нет здесь никогда,Зато прелестный островок нашел,Чисты, пусты и небо, и вода.Взгляд провожает к морю облака,Душа меж рыбок плещется в волнах,Закатного светила песнь долга,А к хижине ведет меня луна.732 г.
Внутренняя духовная программа, заложенная в Ли Бо, мешала ему «обуздать» себя, как он писал в одном эссе того же периода. Поэтому его нельзя однозначно назвать «плохим мужем» или «плохим отцом» (а такие оценки попадаются в критических исследованиях). Ли Бо был тем, кого у нас иронично именуют «не от мира сего». Но отбросим иронию, она в применении к гениальному поэту неуместна. Когда он с достаточной зоркостью вглядывался в собственную душу, то осознавал, что суетный мир — не для него. И потому в 60 км от Аньлу соорудил себе на склоне горы среди даоских монастырей хижину, назвав ее «Кабинет в персиковых цветах». В ней винопитие с друзьями он чередовал с погружением в мудрость Лао-цзы и особенно любимого им Чжуан-цзы. Сановитый тесть возмущался, почему не Конфуций. А однажды в лесу на склоне простачок-мирянин поинтересовался, отчего поэт ведет такую праздную и хмельную жизнь, на что Ли Бо с улыбкой, но достаточно серьезно объяснил крестьянину, что лишь в естественности чистой природы способен в полной мере раскрыть себя и исполнить свое предназначение. Кстати, рядом со своим «Кабинетом» он вспахал поле и старательно обрабатывал его.
В горах отвечаю на вопрос
«Что Вас влечет на Бирюзовый склон? [112]»Лишь усмехнулся, и в душе покой:Здесь персиковый цвет [113] со всех сторон,Нет суетных людей, здесь мир иной.