Любовная лирика классических поэтов Востока

4
 
 
Я покинут друзьями, и сердце мое изболело:
 
Жажду встречи с любимой, вздыхаю о ней то и дело.
 
 
 
И зачем мне совет, и к чему мне любезный ответ,
 
И на что уповать, если верности в любящей нет?
 
 
 
Кто утешит меня? Что мне сердце надеждою тешить?
 
Так и буду я жить — только смерть и сумеет утешить.
 
 
5
 
 
В стан я племени прибыл, чьих воинов славны дела.
 
Было время покоя, роса на пустыню легла.
 
 
 
Там я девушку встретил, красивее всех и стройней,
 
Как огонь, трепетали запястья и бусы на ней.
 
 
 
Я красы избегал, нарочито смотрел на других,
 
Чтобы чей-нибудь взор не приметил желаний моих,
 
 
 
Чтоб соседу сказал, услаждаясь беседой, сосед:
 
«Небесами клянусь, эта девушка — жертва клевет».
 
 
 
А она обратилась к подругам, сидевшим вокруг, —
 
Изваяньем казалась любая из стройных подруг:
 
 
 
«Заклинаю аллахом — доверюсь я вашим словам:
 
Этот всадник заезжий пришелся ли по сердцу вам?
 
 
 
К нам войти нелегко, он же прямо проходит в шатер,
 
Не спросившись, как будто заранее был уговор».
 
 
 
Я ответил за них: «Коль приходит потайный жених
 
На свиданье любви, никакой ему недруг не лих!».
 
 
 
Радость в сердце влилась, как шатра я раздвинул края, —
 
А сперва оробел, хоть вела меня воля своя.
 
 
 
Кто же к ней, белолицему солнцу в оправе зари,
 
Не придет повидаться, лишь раз на нее посмотри?
 
 
6
 
 
Возле Мекки ты видел приметный для взора едва
 
След кочевий былых? Не блеснет над шатром булава,
 
 
 
И с востока и с запада вихри его заносили, —
 
Ни коней, ни людей, — не видать и защитного рва.
 
 
 
Но былую любовь разбудили останки жилища,
 
И тоскует душа, как в печали тоскует вдова.
 
 
 
Словно йеменский шелк иль тончайшая ткань из Джаруба,
 
Перекрыла останки песка золотого плева.
 
 
 
Быстротечное время и ветер, проворный могильщик,
 
Стерли прежнюю жизнь, как на пальмовой ветви слова.
 
 
 
Если влюбишься в Нум, то и знахарь, врачующий ловко
 
От укусов змеи, потеряет над ядом права.
 
 
 
В Нум, аллахом клянусь, я влюбился, но что же? — Я голос,
 
Вопиющий в пустыне, и знаю, пустыня мертва…
 
 
 
Уезжает надолго, в затворе живет, под надзором.
 
Берегись подойти — ни за что пропадет голова!
 
 
 
А покинет становье — и нет у чужого надежды
 
Вновь ее повстречать, — видно, доля его такова!
 
 
 
Я зову ее «Нум», чтобы петь о любви без опаски,
 
Чтоб досужей молвы не разжечь, как сухие дрова.
 
 
 
Скрыл я имя ее, но для тех, кто остер разуменьем,
 
И без имени явны приметы ее существа.
 
 
 
В ней врага наживу, если имя ее обнаружу, —
 
Здесь ханжи и лжецы, клевета негодяев резва.
 
 
 
Сколько раз я уже лицемеров не слушал учтивых,
 
Отвергал поученье ее племенного родства.
 
 
 
Сброд из племени садд твоего недостоин вниманья,
 
Я ж известен и так, и в словах моих нет хвастовства.
 
 
 
Меня знают и в Марибе все племена, и в Дурубе,
 
Там, где резвые кони, где лука туга тетива.
 
 
 
Люди знатные мы, чистокровных владельцы верблюдов,
 
Я испытан в сраженьях, известность моя не нова.
 
 
 
Пусть бегут и вожди, я не знаю опасностей бранных,
 
Страх меня не проймет, я сильнее пустынного льва.
 
 
 
Рода нашего жен защищают бойцы удалые,
 
В чьем испытанном сердце старинная доблесть жива.
 
 
 
Враг не тронет того, кто у нас покровительства ищет,
 
И о наших делах не забудет людская молва.
 
 
 
Знаю, все мы умрем, но не первые мы — не исчислить
 
Всех умерших до нас, то всеобщий закон естества.
 
 
 
Мы сторонимся зла, в чем и где бы оно ни явилось,
 
К доброй славе идем, и дорога у нас не крива.
 
 
 
У долины Батта вы спросите, долина ответит:
 
«Это честный народ, не марает им руку лихва».
 
 
 
На верблюдицах серых со вздутыми бегом боками
 
Лишь появится в Мекке, — яснее небес синева.
 
 
 
Ночью Омара кликни — поднимется Омар и ночью,
 
И во сне ведь душа у меня неизменно трезва.
 
 
 
В непроглядную ночь он на быстрой верблюдице мчится;
 
Одолел его сон, но закалка его здорова;
 
 
 
Хоть припал он к луке, но и сонный до цели домчится.
 
Лишь бы сладостным сном подкрепиться в дорогу сперва!
 
 
7
 
 
Он пробрался к тебе, прикрываясь полуночным мраком,
 
Тайну он соблюдал и от страсти пылал он жестоко.
 
 
 
Но она ему пальцами знак подала: «Осторожно,
 
Нынче гости у нас — берегись чужестранного ока!
 
 
 
Возвратись и дозор обмани соглядатаев наших,
 
И любовь обновится, дождавшись желанного срока».
 
 
 
Да, ее я знавал! Она мускусом благоухала,
 
Только йеменский плащ укрывал красоту без порока.
 
 
 
Тайно кралась она, трепетало от радости сердце,
 
Тело в складках плаща отливало румянцем Востока.
 
 
 
Мне сказала она в эту ночь моего посещенья, —
 
Хоть сказала шутя, упрекнула меня без упрека:
 
 
 
«Кто любви не щадит, кто упорствует в долгой разлуке,
 
Тот далеко не видит, и думает он не глубоко;
 
 
 
Променял ты подругу на прихоть какой-то беглянки, —
 
Поищи ее в Сирии или живи одиноко».
 
 
 
Перестань убивать меня этой жестокою мукой —
 
Ведь аллаху известно, чье сердце блуждает далеко.