Любовная лирика классических поэтов Востока

8
 
 
Я раскаялся в страсти, но страсть — моя гостья опять.
 
Звал я скорбные думы — и скорби теперь не унять.
 
 
 
Вновь из мертвых восстали забытые муки любви,
 
Обновились печали, и жар поселился в крови.
 
 
 
А причина — в пустыне покинутый Сельмою дом,
 
Позабыт он живыми, и тлена рубаха на нем.
 
 
 
И восточный и западный ветер, гоня облака,
 
Заметали его, расстилая покровы песка.
 
 
 
Я как вкопанный стал; караван мой столпился вокруг,
 
И воззвал я к пустыне — на зов не откликнулся звук.
 
 
 
Крепко сжал я поводья верблюдицы сильной моей, —
 
А была она черная, сажи очажной черней.
 
 
9
 
 
Терзает душу память, сон гоня:
 
Любимая сторонится меня,
 
 
 
С тех пор как ей сказали: «Он далече
 
И более с тобой не ищет встречи».
 
 
 
Отворотясь, не обернулась вновь, —
 
И увидал я щеку лишь и бровь.
 
 
 
На празднике, с ним очутившись рядом,
 
Она добычу прострелила взглядом
 
 
 
И так сказала девушкам и женам,
 
Как антилопы легкие, сложенным:
 
 
 
«Он будет плакать и стенать, потом
 
И упрекать начнет, — так отойдем!»
 
 
 
И отошла девическая стая,
 
Крутые бедра плавно колыхая.
 
 
 
Как раз верблюды кончили свой бег,
 
И караван улегся на ночлег.
 
 
 
И было так, пока не возвестила
 
Заря рассвет и не ушли светила.
 
 
 
Мне друг сказал: «Очнись, разумен будь!
 
Уж день настал, пора пускаться в путь
 
 
 
На север, там тебя томить не станут,
 
Не будешь там в любви своей обманут».
 
 
 
И ночь ушла, и наступил рассвет —
 
И то была горчайшая из бед.
 
 
10
 
 
Долго ночь не редела, душой овладела тоска,
 
Но послала Асма в утешенье ко мне ходока.
 
 
 
От нее лишь одной принимаю упрек без упрека,
 
Хоть и много любил, и она не одна черноока.
 
 
 
Но она улыбнется — и я уж и этому рад,
 
Счастлив, зубы увидя, нетающих градинок ряд.
 
 
 
Но ходок, увидав, что еще не проснулся народ,
 
Возвратился и стал колотушкой стучать у ворот.
 
 
 
Он стучал и стучал, но из наших никто не проснулся.
 
Надоело ему, и обратно к Асме он вернулся.
 
 
 
И рассказывать стал, прибавляя того и сего:
 
«Хоть не спали у них, я не мог достучаться его,
 
 
 
Где-то скрылся, сказал — у него, мол, большие дела.
 
Так и не дал ответа». Но тут она в ярость пришла.
 
 
 
«Я аллахом клянусь, я клянусь милосердным творцом,
 
Что до самого раджаба я не пущу его в дом!»
 
 
 
Я сказал: «Это старая ссора, меня ты прости, —
 
Но к сердцам от сердец подобают иные пути.
 
 
 
Вот рука моя, в ней же и честь и богатство мое».
 
А она: «Ты бы раньше, чудак, протянул мне ее!»
 
 
 
Тут к ней сводня пришла, — а они на подобное чутки,
 
К деловым разговорам умеют примешивать шутки.
 
 
 
Голос тихий у них, если гневом красавица вспыхнет,
 
Но становится громок, едва лишь девица затихнет.
 
 
 
Говорок у распутницы вежливый, неторопливый,
 
А сама она в платье паломницы благочестивой.
 
 
 
И ее наконец успокоила хитрая сводня:
 
«Все то воля господня — сердиться не стоит сегодня».
 
 
11
 
 
В час утренний, от взоров не таим,
 
Горел костер перед шатром твоим.
 
 
 
Но кто всю ночь подкладывал алоэ,
 
Чтоб он струил благоуханный дым?..
 
 
12
 
 
Я Зáйнаб свою не склоняю на встречу ночную,
 
Не смею невинность вести на дорогу дурную.
 
 
 
Не так луговина в цветах, под дождем животворным.
 
Когда еще зной не растрескал поверхность земную,
 
 
 
Как Зайнаб мила, когда мне она на ухо шепчет:
 
«Я мир заключила иль снова с тобою воюю?»
 
 
 
В гостях мы не видимся — если ж тебя и увижу,
 
Какой-нибудь, знаю, беды все равно не миную.
 
 
 
Меня ты покинула, ищешь себе оправданья,
 
Но я неповинен, тоскую один и ревную.
 
 
13
 
 
Убит я печалью, горчайших не знал я разлук.
 
В груди моей буйствует сердца неистовый стук.
 
 
 
Невольные слезы струятся, свидетели мук, —
 
Так воду по каплям прорвавшийся точит бурдюк.
 
 
 
Она уезжает, уж руки проворные слуг
 
На гордых двугорбых дорожный навьючили вьюк.
 
 
 
К щекам моим кровь прилила и отхлынула вдруг —
 
Я знаю, навек отъезжает единственный друг.
 
 
14
 
 
О сердце, страстями бурлящий тайник!
 
А юность меж тем отвратила свой лик.
 
 
 
О сердце, ты властно влечешь меня к Хинд, —
 
Ты, сердце, которым любить я привык.
 
 
 
Сказал я — и слезы струились из глаз,
 
Ах, слез моих не был исчерпан родник.
 
 
 
«Коль Хинд охладела, забыла любовь,
 
Когда наслажденьем был каждый наш миг, —
 
 
 
Погибнет, клянусь, человеческий род,
 
Всяк сущий на свете засохнет язык!»