Ирано-таджикская поэзия

САЛАМАН ВПАДАЕТ В ПЕЧАЛЬ ОТ УПРЕКОВ ОТЦА, УХОДИТ В ПУСТЫНЮ, РАЗЖИГАЕТ ОГОНЬ И ВХОДИТ В НЕГО ВМЕСТЕ С АБСАЛЬ, НО АБСАЛЬ СГОРАЕТ, А ОН ОСТАЕТСЯ НЕВРЕДИМЫМ
 
 
Кто в мире униженней, чем влюбленный?
 
Где есть удел, столь горько затрудненный?
 
 
 
Ему доброжелательства совет —
 
Как злого издевательства навет.
 
 
 
Так Саламан утратил свет надежды
 
И разорвал спокойствия одежды.
 
 
 
Мир для него навеки помрачнел,
 
И он уничтоженья захотел.
 
 
 
Пусть лучше корень жизни уничтожит
 
Тот, кто достойно больше жить не может.
 
 
 
И он с Абсаль — любимою своей —
 
За смертью удалился в даль степей.
 
 
 
Вязанками кустарник нарубил он,
 
Вязанки те в большой костер сложил он.
 
 
 
И поднялся костер, как холм, высок;
 
Огонь он высек и костер поджег.
 
 
 
Простер ей руку, как жених невесте,
 
И на костер взошел он с нею вместе.
 
 
 
Шах устремлял свой взгляд в степную даль,
 
Он думал истребить одну Абсаль.
 
 
 
Луч мыслей направляя неустанно,
 
Он сжег ее, оставил Саламана.
 
 
 
От примеси нечистого всего,
 
Как золото, очистил он его.
 
 
САЛАМАН ОСТАЕТСЯ БЕЗ АБСАЛЬ И СКОРБИТ В РАЗЛУКЕ С НЕЙ
 
 
В житейской суете неистребимой
 
Кто чужд всего? — Влюбленный без любимой.
 
 
 
Пусть он стрелою будет поражен,
 
Глубокой раны не заметит он,—
 
 
 
Пусть даже в грудь ему кинжал вонзится,
 
Другой кинжал в затылок устремится.
 
 
 
Хоть друг в несчастье пощадит его,
 
Соперник камнем поразит его,
 
 
 
А если камень пролетит далеко,
 
Он будет жертвой черствого упрека.
 
 
 
А если он упреков избежит,
 
Его мечом разлука поразит…
 
 
 
Они на гору огненную смело
 
Взошли. В огне одна Абсаль сгорела.
 
 
 
Был силой мысли Саламан спасен.
 
Как тело без души, остался он.
 
 
 
Моля об избавлении, со стоном
 
Он пал в слезах пред грозным небосклоном.
 
 
 
Так причитал он, что рассвет рыдал
 
И, сострадая, ворот разорвал,
 
 
 
Сочувствуя, над ним слезами капал.
 
А Саламан лицо себе царапал,
 
 
 
Бил камнем в грудь себя он все больней,
 
Как в пробный камень верности своей.
 
 
 
Не в силах милую обнять руками,
 
Он руки истерзал себе зубами.
 
 
 
Он взгляды ночью в угол обращал,
 
В тени Абсаль свою воображал.
 
 
 
«О, подойди, вернись ко мне, взываю!
 
Взгляни — я умираю, я сгораю!
 
 
 
Одна ты в жизни жизнью мне была,
 
Одна ты свет глазам моим дала.
 
 
 
Я, привлечен твоею красотою,
 
Жил на путях свидания с тобою.
 
 
 
Мы были оба счастливы всегда.
 
Доселе не касалась нас беда.
 
 
 
О, как мы сладостно соединились,
 
Когда от всех навеки отрешились!
 
 
 
Друг другу тайны тайн шептали мы,
 
В объятьях сладко засыпали мы.
 
 
 
Как дико пламя ярое взвивалось…
 
О, пусть бы я сгорел, а ты осталась!
 
 
 
Но вот сгорела ты, мне — пеплом стыть.
 
И нет исхода. И зачем мне жить?!
 
 
 
О, если б я тогда погиб с тобою,
 
Мы шли бы вместе тайною тропою…
 
 
 
Там — за пределами небытия —
 
Блаженство вечное вкусил бы я».
 
 
ШАХ УЗНАЕТ О СОСТОЯНИИ САЛАМАНА, НО ОКАЗЫВАЕТСЯ БЕССИЛЬНЫМ ПОМОЧЬ ЕМУ И СОВЕТУЕТСЯ ОБ ЭТОМ С МУДРЕЦОМ
 
 
Когда проведал царь, что Саламан
 
И день и ночь тоскою обуян,
 
 
 
Душа его — подобие металла —
 
В горниле горя расплавляться стала.
 
 
 
Изнемогало шаха существо,
 
От муки разрывалась грудь его.
 
 
 
И обратился он к совету пира:
 
«О кааба надежд и страха мира,
 
 
 
Я властью мысли сжечь Абсаль сумел,
 
А Саламан — в тоске по ней — сгорел.
 
 
 
Нет для Абсаль из пепла возвращенья,
 
Нет сердцу Саламана исцеленья.
 
 
 
Все высказал я. Сам теперь гляди,
 
Сам средство для спасения найди».
 
 
 
«Ты, вижу, мыслью тверд и духом светел,
 
Когда пришел ко мне, — мудрец ответил.—
 
 
 
И если верит мне наследник твой
 
И не нарушит договор со мной,
 
 
 
Моею волею Абсаль живая
 
К нему вернется, горе исцеляя.
 
 
 
Здесь несколько она пробудет дней.
 
Как прежде, он опять сольется с ней».
 
 
 
Услышав речи мудреца, с волненьем
 
Стал Саламан внимать его веленьям.
 
 
САЛАМАН ПОВИНУЕТСЯ МУДРЕЦУ, МУДРЕЦ НАХОДИТ СРЕДСТВО ИСЦЕЛЕНИЯ ЕГО ОТ СКОРБИ
 
 
Мудрец его покорством тронут был
 
И мощь чудесных чар своих явил.
 
 
 
Когда Абсаль бедняге вспоминалась
 
И сердце в нем от муки разрывалось,
 
 
 
Мудрец об этом сразу узнавал —
 
Абсаль прекрасной образ создавал
 
 
 
Из воздуха перед его глазами,
 
Руками ощутимый и устами.
 
 
 
Когда ж царевич погружался в сон,
 
Тот образ таял… истреблялся он.
 
 
 
Мудрец же, в высоту подъемля взоры,
 
Вел о Зухре прекрасной разговоры.
 
 
 
«Зухра, — он говорил, — в небесной мгле
 
Прекрасней всех красавиц на земле.
 
 
 
За красоту была она когда-то
 
На небеса взята лучом заката.
 
 
 
Так чанг ее звучит, что небосвод,
 
Всем хором звезд кружась, ей в лад поет».
 
 
 
От речи той волшебной и неясной
 
Стал влечься Саламан к Зухре прекрасной.
 
 
 
Рассказывал мудрец… и каждый раз
 
Сильней влиял на юношу рассказ.
 
 
 
Когда мудрец в нем обнаружил это,
 
Стал колдовать он над Зухрой-планетой.
 
 
 
С небес Зухра, как женщина, сошла
 
И сердце Саламана заняла.
 
 
 
Абсаль из сердца Саламана скрылась,
 
Любовь к одной Зухре в нем укрепилась.