Ирано-таджикская поэзия

РАССКАЗ О ПЛОВЦЕ И МЕДВЕДЕ
 
 
Медведь, не находя еды, постился.
 
Чтоб рыбы наловить, к реке спустился.
 
 
 
Вдруг что-то стало над водой блестеть,
 
И лапу к рыбе протянул медведь.
 
 
 
Но, поскользнувшись, он свалился в воду
 
И шубу вымочил, познав невзгоду.
 
 
 
Немало жадных умерло в пути:
 
В колодце воду не могли найти.
 
 
 
Желая жить, они к воде стремились,
 
Увы, на дне колодца очутились…
 
 
 
Река была быстра и широка,
 
И вот медведя унесла река.
 
 
 
Бил воду лапами, стремясь к спасенью.
 
Но пользы нет, — поплыл он по теченью…
 
 
 
Как ни хитри, напрасны все труды,
 
Коль хитрость не спасает от беды!
 
 
 
Медведь, подобно бурдюку из меха,
 
Лишенному и груза и успеха,
 
 
 
По воле волн кружился по воде,
 
Не видя избавления нигде.
 
 
 
Пришлось в то время, увлеченным делом,
 
К реке спуститься двум пловцам умелым.
 
 
 
Увидев: нечто кружится в реке,—
 
Застыли в изумленье вдалеке.
 
 
 
Что это? Мертвое, живое тонет?
 
Чехол или тахту водою гонит?
 
 
 
Один из них на берег сел крутой,
 
Мгновенно в реку бросился другой.
 
 
 
Доплыл, лесного жителя увидел,
 
А наш медведь спасителя увидел.
 
 
 
Пловца схватил он, лапами зажал,
 
А тот, поплыть не в силах, задрожал.
 
 
 
Уже прощался с жизнью, пал он духом,
 
То на медведе был, а то под брюхом.
 
 
 
Другой пловец, увидев это вдруг,
 
На берегу воскликнул: «Милый друг!
 
 
 
Коль тяжела, в реке оставь ты шкуру,
 
Скорей вернись, не то утонешь сдуру!»
 
 
 
«Оставить я не прочь, — ответил тот,—
 
Я шкуру отпустил, пусть пропадет,
 
 
 
Но шкура-то меня схватила в злости
 
И лапами мои ломает кости».
 
 
 
Коль не лежит душа к чему-нибудь,
 
Оставь его и навсегда забудь.
 
 
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПЕРВОЙ ТЕТРАДИ «ЗОЛОТОЙ ЦЕПИ»
 
 
Задумал книгу сердца написать я,
 
Примусь потом за прежние занятья.
 
 
 
Дела мои — любовь, труды — любовь,
 
О жизнь моя, твои плоды — любовь!
 
 
 
Я нитью жизни с самого начала
 
Влеком к любви, любовь душа познала.
 
 
 
Приду к началу нити жизни вновь
 
И говорить начну я про любовь.
 
 
 
О, то не просто нить, а цепь златая,
 
Невеждой будешь, нитью цепь считая!
 
 
 
В моей груди любовь кипит сейчас.
 
«Меня ты растолкуй!» — ее приказ.
 
 
 
Но тех зловредных я страшусь заране,
 
Которые не терпят толкований.
 
 
 
Велят не объяснять, не сочинять.
 
Накладывают на уста печать.
 
 
 
Но если в труд поверю свой высокий,
 
Сумев истолковать любви уроки,
 
 
 
То книгу новую создам для вас,
 
Словами разукрашу новый сказ.
 
 
ИЗ «СКАЗА О ЛЮБВИ»
 
 
Сказ о любви сегодня обнови!
 
Скрипит перо — и это песнь любви!
 
 
 
Поет перо, подобное свирели,
 
И о любви сказанья зазвенели.
 
 
 
С любовью — к правде и добру придем,
 
Любовь живет во всем, что есть кругом.
 
 
 
И знатный, и в безвестности рожденный
 
Полны любви и чтут ее законы.
 
 
 
Ей сила притяжения дана,
 
Соединила тень и свет она.
 
 
 
Любви не сразу слышим повеленье,
 
Но обоюдно двух сердец стремленье.
 
 
 
Пусть солгала красавица тебе,
 
Ее дела не нравятся тебе,—
 
 
 
Ты будешь охлажден ее делами,
 
В твоей душе любви погаснет пламя,
 
 
 
Любовь и в кандалах всегда чиста.
 
Любовь — раба, царица — красота.
 
 
 
Когда выходит красота-царица,
 
Любовь упасть к ее ногам стремится.
 
 
 
То — красота, что, как Узра, светла,
 
Вамика в степь глухую привела.
 
 
 
То — красота, что Кайсом овладела,
 
Когда наряд Лейли она надела.
 
 
 
Палящий зной сравню я с красотой,
 
Любовь сравню я с утренней звездой.
 
 
 
А мне, любви постигшему начала,
 
Идти стезей разумных не пристало.
 
 
 
Там, где любовь являет дивный лик,
 
Немеет доказательства язык.
 
 
РАССКАЗ О ЛЮБВИ ДЕВУШКИ К МОЛОДОМУ НЕГРУ
 
 
Сияла дочь в чертогах у царя,
 
Не дочь, а лучезарная заря.
 
 
 
Из-за ограды выглянув однажды,
 
Красавица, чью прелесть славил каждый,
 
 
 
Узрела негра на другом конце…
 
Как родинка на солнечном лице,
 
 
 
Пленительности, молодости полон,
 
Алифом стройным в душу ей вошел он.
 
 
 
Он лег лицом, что было так черно,
 
Ей на сердце, как черное пятно.
 
 
 
Зрачком в ее глазу, в миг безрассудный,
 
Запечатлелся этот образ чудный.
 
 
 
Завидовало солнце ей само,
 
А негр в ее душе зажег клеймо.
 
 
 
Ну что ж, не удивительное дело,
 
Что роза в цветнике любви созрела!
 
 
 
Короче: девушка лишилась сна,
 
Глаза — в слезах, душа любви полна.
 
 
 
Ни слова не промолвит верным слугам,
 
Не благосклонна к преданным подругам.
 
 
 
Забыла игры, пиршества она,
 
Пред нею лишь отчаянья стена.
 
 
 
Придворные царевне удивлялись,
 
Ее страданье объяснить пытались.
 
 
 
Один: «Ей перешел дорогу див
 
И свел ее с ума, кознелюбив».
 
 
 
Другой: «Как видно, с пери подружилась,
 
С тех пор покоя, сна она лишилась».
 
 
 
Один: «Волшебники на свете есть,
 
Что людям не дают ни спать, ни есть».
 
 
 
Другой: «Она была звездой для ока,
 
Но время сглазило ее жестоко».
 
 
 
А третий молвил: «Это все не так:
 
Любовь ей принесла тоску и мрак.
 
 
 
Она красавца страстно полюбила,
 
С могуществом любви в борьбу вступила».
 
 
 
Кормилица у девушки была,
 
Что колдовские ведала дела,
 
 
 
Теперь дряхла, сурова, по когда-то
 
Любовным опытом весьма богата.
 
 
 
А так как юность не придет опять,
 
Она другим старалась помогать.
 
 
 
Она была волшебников сильнее,
 
Пред нею содрогались чародеи,
 
 
 
Сказителей она склоняла в прах,
 
Рассказывая о прошедших днях.
 
 
 
Увидев, что красавица — в несчастье,
 
Она явила ей свое участье.
 
 
 
Присела к ней, сказав: «Мое дитя!
 
О ком ты грезишь, день и ночь грустя?
 
 
 
Едва явился в мир твой цвет весенний,
 
Тебя взяла я на свои колени.
 
 
 
Твои уста, что слаще леденцов,
 
Узнали молоко моих сосцов.
 
 
 
Искусной кистью я, при первом зове,
 
Шалунье разрисовывала брови.
 
 
 
Пока я в руки не брала сурьму,
 
Мир не дивился взору твоему.
 
 
 
Твое лицо — полдневное светило —
 
Твоих волос ночная тьма сокрыла.
 
 
 
Пока я в косы их не заплела,
 
Не видел мир земной, как ты светла.
 
 
 
Твою постель, подушку, покрывало,
 
Твой сон я до рассвета охраняла.
 
 
 
Вставала роза с утренней звездой,—
 
Спешила к розе с розовой водой.
 
 
 
Как я трудилась для моей шалуньи,
 
Чтоб стало полнолуньем новолунье!
 
 
 
Луна моя, от горя оградись
 
И в бледный месяц вновь не превратись.
 
 
 
Еще ты в жизни тягот не знавала,
 
О роза, почему же ты завяла?
 
 
 
Твой стройный стан в опору был мне дан,
 
Зачем же ты согнула стройный стан?
 
 
 
В твоих глазах покой нашла я сладкий,
 
Зачем же ныне кудри в беспорядке?
 
 
 
Скажи мне, что с тобою? Ты больна?
 
Страдаешь ты из-за дурпого сна
 
 
 
Иль наяву ты встретила злодея?
 
Украл он сердце, жертву не жалея!
 
 
 
Сними со рта молчания печать:
 
Должна я совратителя узнать.
 
 
 
Он — месяц в небесах? Приду с обманом,
 
Его стащу я хитрости арканом.
 
 
 
А если рыбой в море он плывет,—
 
Коварством извлеку из бурных вод.
 
 
 
Сам небосвод начнет искать лекарство
 
От моего обмана и коварства!
 
 
 
Пусть тот, кого ты любишь, — муж святой,
 
Пусть он — ученый, скромный и простой,—
 
 
 
Я святость прогоню волшебным даром,
 
Ученость покорится хитрым чарам!»
 
 
 
Красавица, услышав эту речь,
 
Решила тайну больше не беречь.
 
 
 
Всю правду, стыд забыв, она сказала,
 
С любви своей снимая покрывало.
 
 
 
Кормилице она открыла вдруг
 
Причину горьких слез и тяжких мук.
 
 
 
Сказала та: «Улажу это дело,
 
Чтоб ты не горевала, не скорбела.
 
 
 
С твоим желанным я свяжу тебя
 
И от бесчестья огражу тебя».
 
 
 
Слова такие молвив на прощанье,
 
Исполнить поспешила обещанье.
 
 
 
Искала негра, чтоб помочь в беде,
 
Искала негра всюду и везде,
 
 
 
И вот нашла его приют спокойный,
 
Увидела побег цветущий, стройный,
 
 
 
Сумела с негром дружбу завязать,
 
И сблизились они, как сын и мать.
 
 
 
К старухе приходил он ежедневно,
 
Они вели беседу задушевно,
 
 
 
В рассветный час или в закатный час
 
Старуха с негра не спускала глаз.
 
 
 
Ее внушенья действовала сила.—
 
Она однажды негра усыпила.
 
 
 
Таким заснул глубоким, крепким сном,
 
Что позабыл он о себе самом.
 
 
 
Хоть откуси губу, струею крови
 
Залей лицо, — не станет морщить брови.
 
 
 
Сто раз ты уколоть его бы мог,—
 
Он вытянутых не поджал бы ног.
 
 
 
Кормилицей он был слуге поручен,
 
Тотчас же на спину слуге навьючен,
 
 
 
И вот к царевне в дом его несут,
 
Как мускусом наполненный сосуд.