Эмиль Верхарн Стихотворения, Зори; Морис Метерлинк Пьесы

  
Толпа
 
Перевод М. Волошина
 
 
 
В городах из сумрака и черни,
 
Где цветут безумные огни;
 
В городах, где мечутся, беснуясь,
 
С пеньем, с криками, с проклятьями, кипя,
 
Как в котле, трагические толпы;
 
В городах, внезапно потрясенных
 
Мятежом иль паникой, — во мне,
 
Вдруг прорвавшись, блещет и ликует
 
Утысячеренная душа.
 
Лихорадка с зыбкими руками,
 
Лихорадка в буйный свой поток меня
 
Увлекает и несет, как камень, по дорогам.
 
Разум меркнет,
 
Сердце рвется к славе или преступленью,
 
И на дикий зов единокупной силы
 
Я бегу из самого себя.
 
 
 
Ярость ли, безумие, любовь ли —
 
Все пронзает молнией сердца;
 
Все известно прежде, чем сознанье
 
Верной цели в мозг впилось, как гвоздь.
 
Факелами потрясают руки,
 
Рокот волн на папертях церквей,
 
Стены, башни, вывески, вокзалы —
 
Пляшет все в безумье вечеров;
 
Простирают мачты золотые светы
 
И отчаянья огни,
 
Циферблаты отливают кровью;
 
И когда трибун на перекрестке
 
Говорит, то ловишь не слова —
 
Только жест, которым исступленно
 
Он клеймит венчанное чело
 
Императора и рушит алтари.
 
 
 
Ночь кипит и плещет грозным шумом,
 
Электричеством напитан воздух,
 
Все сердца готовы отдаться,
 
Душа сжимается безмерной тревогой, разрешаясь
 
Криками… и чувствуешь, что каждое мгновенье
 
Может вознести иль раздавить рождающийся мир.
 
Народ — тому, кому судьба судила
 
Руки, владеющие молнией и громом,
 
И власть открыть средь стольких смутных светов
 
Ту новую звезду, которая пребудет
 
Магнитом новой всемирной жизни.
 
Чувствуешь ты, как прекрасно и полно
 
Сердце мое
 
В этот час,
 
В сердце мира поющий и бьющий?
 
 
 
Что нам до ветхих мудростей, до солнц
 
Закатных, отпылавших истин?
 
Вот час, кипящий юностью и кровью,
 
Вот ярый хмель столь крепкого вина,
 
Что всякая в нем гаснет горечь;
 
Надежда широкая смещает равновесья,
 
Что утомили души;
 
Природа ваяет новый лик
 
Бессмертья своего;
 
Все движется, и сами горизонты идут на нас.
 
Мосты, аркады, башни
 
Потрясены до самых оснований.
 
Внезапные порывы множеств
 
Взрывают города,
 
Настало время крушений и свершений,
 
И жестов молнийных, и золотых чудес
 
На высотах Фаворов осиянных.
 
 
 
Как волна, потерянная в реках,
 
Как крыло, ушедшее в пространство,
 
Утони, душа моя, в толпе,
 
Бьющей город победоносной яростью и гневом.
 
Посмотри, как каждое безумье,
 
Каждый ужас, каждый клич калятся,
 
Расплавляются и прыщут в небо;
 
Собери в единый узел миллионы
 
Напряженных мускулов и нервов;
 
Намагниться всеми токами,
 
Отдайся
 
Всем внезапным превращеньям
 
Человека и вещей,
 
Чтоб ощутить внезапно, как прозренье,
 
Грозный и жестокий закон, что правит ими, —
 
Написанным в тебе.
 
Жизнь согласи с судьбою, что толпа,
 
Сама того не зная, возглашает
 
Этой ночью, озаренной томленьем духа.
 
Она одна глубинным чувством знает
 
И долг и право завтрашнего дня.
 
Весь мир и тысячи неведомых причин
 
Поддерживают каждый ее порыв
 
К трагическим и красным горизонтам,
 
Творимым ею.
 
Грядущее! Я слышу, как оно
 
Рвет землю и ломает своды в этих
 
Городах из золота и черни, где пожары
 
Рыщут, как львы с пылающею гривой.
 
Единая минута, в которой потрясены века,
 
Узлы, которые победа развязывает в битвах,
 
Великий час, когда обличья мира меняются,
 
Когда все то, что было святым и правым,
 
Кажется неверным,
 
Когда взлетаешь вдруг к вершинам новой веры,
 
Когда толпа — носительница гнева, —
 
Сочтя и перечтя века своих обид,
 
На глыбе силы воздвигает право.
 
 
 
О, в городах, внезапно потрясенных
 
Кровавым празднеством и ужасом ночным,
 
Чтоб вознестись и возвеликолепить себя,
 
Душа моя, замкнись!
 
 
  
Опьянение
 
Перевод Ю. Александрова
 
 
 
В подвале, у стены — пузатых бочек строй,
 
Одна, в двойном ряду, насупротив другой.
 
 
 
Снабжавший корабли скульптурными богами
 
Украсил бочки те имперскими гербами.
 
 
 
А брюха в обручах, распертые вином, —
 
Как животы пьянчуг, сидящих за столом.
 
 
 
За каждым их дубовым волоконцем —
 
Румяный виноград, насквозь прогретый солнцем.
 
А над отверстьем — солнечный венец,
 
Прорезанный в доске, тяжелой, как свинец.
 
И словно вижу я похмелья огневые:
 
Кутилы прежних дней толпятся, как живые…
 
Вхожу я в погребок, былое помянуть
 
И счастья аромат с глотком вина вдохнуть.
 
 
 
Стаканов геральдические рати,
 
Построившись в ряды, ждут винной благодати,
 
Поблескивая в темном уголке;
 
И рожи добрые на низком потолке
 
Взирают из-под пыльной оболочки
 
На гномиков, спускающихся с бочки;
 
А деревянный фавн стоит на сундуке,
 
Готовый к пляске, с дудочкой в руке.
 
А через дверь в коротком коридоре
 
Виднеется распахнутое море,
 
И мачты там, в порту, где дремлют корабли,
 
Привязанные пленники земли;
 
Виднеется гора, чье имя знаменито
 
И с именем вина в сознанье нашем слито,
 
И лозы растеклись, раскинулись по ней,
 
Легко плодонося на лоне мирных дней.
 
 
 
Сливалась гавань с этою горою,
 
Когда вскипал прибой желанного труда
 
И пышной фиолетовой порою
 
Пылала виноградная страда.
 
Холмы стояли в пурпурных повязках,
 
И сборщики — они же рыбари —
 
Полуобнажены, гребли в сияньях вязких
 
Расплавленного золота зари.
 
Вздымались лозы, как фонтаны света,
 
И отблески сверкали меж камней.
 
Феерия бушующая эта
 
Воспламеняла тысячи огней.
 
Всю жизнь прирейнской солнечной долины
 
Тот виноград могучий воплотил,
 
И для него скользили бригантины
 
Под гроздьями полуночных светил.
 
 
 
Пред этим видом, где соединились
 
Веселье, труд и раздробленный свет —
 
И в сказочное чудо воплотились, —
 
Впивал я влагу, коей равных нет.
 
 
 
Сквозь губы, меж зубами, небывало
 
Медлительно и сладостно текла
 
Струя, созревшая в глуби подвала…
 
Душа моя свободу обрела
 
И над землей блаженно воспаряла,
 
Как нежный луч, как облачная мгла.
 
В стакане темном огоньки дрожали.
 
Казалось — пламя сделалось вином,
 
И вялый дух мой под его дрожжами
 
Сам становился пурпурным огнем.
 
И в дряблом теле сила закипала,
 
И дух летел из мрачного подвала
 
Туда, туда, к холмам вечеровым,
 
К бескрайным горизонтам огневым,
 
Где порожденные войной руины
 
Покоились в объятиях равнины.
 
 
 
Я приобщался к скорбным небесам
 
И плотью мира становился сам,
 
И тысяча неведомых общений
 
Возможной сделалась, благодаря любви
 
Ко всем вещам, таящейся в крови,
 
Сулящей глуби новых превращений.
 
В упругих разветвлениях лозы
 
Обрел я снова мускулы тугие,
 
Обрел я плечи мощные, нагие,
 
Возжаждавшие солнца и грозы.
 
И, стоя неподвижно подо мною,
 
Гора казалась глыбою моей
 
Победной воли, высотой земною,
 
А чувства все укоренились в ней;
 
А кровь моя впитала соки жизни,
 
Которая бродила, жилы жгла
 
И пела сердцу: жаркой влагой брызни
 
В стакан бездонный, где огонь и мгла!
 
 
 
Я в погребок вошел с душой веселой.
 
Надолго я засел за стол тяжелый,
 
Держа сосуд, где, покидая дно,
 
Закваска мира бродит неуемно.
 
 
 
И стало сердце, как земля, огромно,
 
Когда благословенное вино
 
Своей воистину великой властью
 
До беспредельности раздвинуло мое
 
В себе самом застрявшее житье
 
И представленье жалкое о счастье.