Стихотворения

 
Конец 1860-х годов
 
  
АКТЕРЫ
 
 
 
Минувшей юности своей
 
Забыв волненья и измены,
 
Отцы уж с отроческих дней
 
Подготовляют нас для сцены. —
 
Нам говорят: "Ничтожен свет,
 
В нем все злодеи или дети,
 
В нем сердца нет, в нем правды нет,
 
Но будь и ты как все на свете!"
 
И вот, чтоб выйти напоказ,
 
Мы наряжаемся в уборной;
 
Пока никто не видит нас,
 
Мы смотрим гордо и задорно.
 
Вот вышли молча и дрожим,
 
Но оправляемся мы скоро
 
И с чувством роли говорим,
 
Украдкой глядя на суфлера.
 
И говорим мы о добре,
 
О жизни честной и свободной,
 
Что в первой юности поре
 
Звучит тепло и благородно;
 
О том, что жертва — наш девиз,
 
О том, что все мы, люди, — братья,
 
И публике из-за кулис
 
Мы шлем горячие объятья.
 
И говорим мы о любви,
 
К неверной простирая руки,
 
О том, какой огонь в крови,
 
О том, какие в сердце муки;
 
И сами видим без труда,
 
Как Дездемона наша мило,
 
Лицо закрывши от стыда,
 
Чтоб побледнеть, кладет белила.
 
Потом, не зная, хороши ль
 
Иль дурны были монологи,
 
За бестолковый водевиль
 
Уж мы беремся без тревоги.
 
И мы смеемся надо всем,
 
Тряся горбом и головою,
 
Не замечая между тем,
 
Что мы смеялись над собою!
 
Но холод в нашу грудь проник,
 
Устали мы — пора с дороги:
 
На лбу чуть держится парик,
 
Слезает горб, слабеют ноги…
 
Конец. — Теперь что ж делать нам?
 
Большая зала опустела…
 
Далеко автор где-то там…
 
Ему до нас какое дело?
 
И, сняв парик, умыв лицо,
 
Одежды сбросив шутовские,
 
Мы все, усталые, больные,
 
Лениво сходим на крыльцо.
 
Нам тяжело, нам больно, стыдно,
 
Пустые улицы темны,
 
На черном небе звезд не видно —
 
Огни давно погашены…
 
Мы зябнем, стынем, изнывая,
 
А зимний воздух недвижим,
 
И обнимает ночь глухая
 
Нас мертвым холодом своим.
 
 
 
1861
 
  
ПИСЬМО
 
 
 
Увидя почерк мой, Вы, верно, удивитесь:
 
        Я  не писала Вам давно.
 
    Я думаю,  Вам это все равно.
 
Там, где живете Вы и, значит, веселитесь,
 
        В  роскошной южной  стороне,
 
    Вы, может  быть, забыли обо мне.
 
    И я  про все забыть была готова…
 
        Но  встреча странная — и вот
 
С  волшебной силою из сумрака былого
 
    Передо  мной Ваш  образ восстает.
 
         Сегодня, проезжая мимо,
 
         К N. N. случайно я зашла.
 
    С княгиней, Вами  некогда любимой,
 
    Я встретилась у чайного стола.
 
Нас  познакомили, двумя-тремя словами
 
Мы  обменялися, но жадными  глазами
 
    Впилися  мы друг  в друга. Взор немой,
 
Казалось, проникал на дно души другой.
 
    Хотелось  мне ей броситься на шею
 
    И  долго, долго плакать вместе с нею!
 
 
 
    Хотелось мне сказать ей: "Ты близка
 
    Моей  душе. У нас одна тоска,
 
Нас одинаково грызет и мучит совесть,
 
И, если оттого не станешь ты грустней,
 
        Я  расскажу тебе всю повесть
 
        Души  истерзанной твоей.
 
Ты  встретила его впервые в вихре бала,
 
    Пленительней его до этих пор
 
        Ты  никого еще не знала:
 
Он  был красив как бог, и нежен, и остер,
 
Он  ездить стал к тебе, почтительный, влюбленный,
 
        Но, покорясь его уму,
 
Решилась  твердо ты остаться непреклонной —
 
    И  отдалась безропотно ему.
 
    Дни  счастия прошли как сновиденье,
 
         Другие наступили дни…
 
О, дни ревнивых слез, обманов, охлажденья,
 
    Кому  из нас не памятны они?
 
    Когда его встречала ты покорно,
 
         Прощала все ему, любя,
 
    Он  называл твою печаль притворной
 
         И комедьянткою тебя.
 
Когда же  приходил условный час свиданья
 
    И  в доме наступала тишина,
 
    В томительной тревоге ожиданья
 
    Садилась  ты у темного окна.
 
    Понуривши  головку молодую
 
    И  приподняв тяжелые драпри,
 
    Не  шевелясь, сидела до зари,
 
    Вперяя взоры  в улицу пустую.
 
    Ты  с жадностью ловила каждый  звук,
 
    Привыкла  различать кареты стук
 
         От стука дрожек издалека.
 
         Но вот все ближе, ближе, вот
 
    Остановился кто-то у ворот…
 
    Вскочила  ты в одно мгновенье ока,
 
         Бежишь к дверям… напрасный труд:
 
Обман, опять обман! О, что за наказанье!
 
    И вот опять на несколько минут
 
    Царит немое, мертвое молчанье,
 
Лишь  видно фонарей неровное мерцанье,
 
И скучные часы убийственно ползут.
 
И проходила  ночь, кипела жизнь дневная…
 
    Тогда ты  шла к себе с огнем в крови
 
    И падала  в подушки, замирая
 
    От бешенства, и горя, и любви!"
 
Из  этого, конечно, я ни слова
 
    Княгине  не сказала. Разговор
 
    У  нас лениво шел про разный вздор,
 
И  имени, для нас обеих дорогого,
 
        Мы   не решилися назвать.
 
    Настало  вдруг неловкое молчанье,
 
        Княгиня  встала. На прощанье
 
    Хотелось мне  ей крепко руку сжать,
 
И  дружбою  у нас окончиться могло бы,
 
    Но  в этот миг прочла я столько злобы
 
        В ее измученных  глазах,
 
    Что на  меня нашел невольный страх,
 
    И  молча мы  расстались, я — с поклоном,
 
    Она — с    кивком небрежным  головы…
 
 
 
    Я  начала свое письмо на вы,
 
    Но  продолжать не в силах этим тоном.
 
    Мне  хочется сказать тебе, что я
 
    Всегда, везде по-прежнему твоя,
 
        Что  дорожу я этой тайной,
 
    Что женщина,  которую случайно
 
        Любил  ты  хоть на миг один,
 
    Уж  никогда тебя забыть не может,
 
Что день и ночь ее воспоминанье гложет,
 
    Как  злой палач, как милый властелин.
 
Она  не задрожит пред светским приговором:
 
    По  первому движенью твоему
 
Покинет свет, семью, как душную тюрьму,
 
И  будет счастлива одним своим позором!
 
        Она  отдаст последний грош,
 
        Чтоб быть  твоей рабой, служанкой,
 
        Иль  верным  псом твоим — Дианкой,
 
    Которую  ласкаешь ты и бьешь!
 
 
 
Р.S.
 
 
 
Тревога, ночь, — вот что письмо мне диктовало…
 
        Теперь, при  свете дня, оно
 
        Мне  только кажется смешно,
 
Но  изорвать его мне как-то жалко стало!
 
Пусть к Вам  оно летит от берегов Невы,
 
Хотя  бы для того… чтоб рассердились Вы.
 
Какое дело Вам, что там Вас любят  где-то?
 
Лишь  та, что возле Вас, волнует Вашу кровь.
 
        И  знайте: я не жду ответа
 
        Ни  на письмо, ни на любовь.
 
Вам чувство каждое  всегда казалось рабством,
 
    А отвечать на  письма… Боже мой!
 
На  Вашем языке, столь вежливом  порой,
 
        Вы  это называли "бабством".