Мой личный пейзаж страха (СИ)

А потом в нашем доме появилась Сьюзан. Молодая разгульная девка из нашей же фракции, мозгов которой не хватило ни на какую науку в принципе, и поэтому вынужденную работать нянькой. Она ненавидела свое бессмысленное существование, должность, а больше всего — меня. Мне было шесть, когда девка впервые появилась в нашем доме, и десять, когда ушла. Этих четырех лет хватило, чтобы в моей жизни произошел качественный перелом. Именно в этот период в моем сердце, душе и сознании появилась уродливая гноящаяся трещина, из которой теперь периодически появляется отвратительный зверь, жаждущий калечить и унижать. С появлением в моей жизни Карми я даже не заметил, как потихоньку, по доле миллиметра, этот разлом в душе начал понемногу очищаться, рубцеваться. Но шрам останется навсегда, а рубцы, готовые разойтись в любой момент, так ненадежны…
До сих пор не могу понять, как родители не увидели, кого взяли в дом. Если первые годы я видел от проклятой девки только презрение, нескончаемые тычки и придирки, то дальше она начала расходится все больше. В те ночи, когда родителей не было, она устраивала безобразные гулянки с алкоголем и подозрительными, часто меняющимися парнями.
Какими же бездушными и слепыми должны были быть мать с отцом, чтобы не замечать очевиднейших вещей.
Одну ночь я запомнил на всю жизнь — тогда пьянка была особенно бурной. Трое отвратного вида парней, одна девка и Сьюзан сидели у нас в доме с вечера. Нажравшись до свинячьего визга, они не придумали ничего лучше, как заставить шестилетку стоять по стойке смирно, пока они будут соревноваться в меткости, кидая в меня объедки. Я лишь до боли сжимал зубы, не позволяя душащим изнутри слезам показаться наружу, ведь в противном случае меня ждали отвратительные насмешки и еще более жестокие наказания. Но, когда в ход пошли уже острые дротики от висящего на стене дартса, я попытался убежать. Быть пойман и избит, а дальше Сьюзан под восторженные вопли пьяной компании в бешенстве потащила меня по узкой шаткой лестнице на чердак. Я изо всех сил сопротивлялся, вырывался, царапался и кричал, но в ответ лишь получил сильнейший подзатыльник, которым она втолкнула меня в дверь, ведущую в темное помещение.
Когда дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась и проскрипел проворачиваемый в замке ключ, я не нашел ничего лучше, чем начать вымещать свою злость на эту тупую озлобленную девку единственным доступным мне способом – не видя практически ничего в лишенной света комнате, я сначала, упрямо сжав зубы, пинал что есть сил закрытую дверь и орал, что она сука и тварь. Потом пинал все подряд, швырял по полу остатки какой-то мебели, пытаясь создать больше шума. Но все было бесполезно – меня мало того, что не слышали из-за грохота музыки и пьяных воплей, так еще и напрочь забыли, что там, в холодном, продуваемом насквозь, черном, как сама преисподняя, чердаке заперт мальчишка, отчаянно желающий сейчас только одного – выйти. Потом, забившись в угол, я сидел и плакал. Простительно, ведь мне было всего шесть, и, несмотря на весь мой бунтарский характер, на воспитанную и взращенную с самого раннего возраста озлобленность, мне было страшно. И холодно. Как же мне было адски холодно! Ледяной сквозняк, свободно гуляющий по полу, постепенно сковывал руки и ноги, подбирался все выше и выше, и вот меня уже начало ощутимо трясти. Впотьмах, на ощупь, я нашел какое-то старое истлевшее покрывало, от которого не было никакого толку – осенние ночи были уже очень холодными, а чердак насквозь дырявым. Но я упрямо цеплялся за него, старался закутаться, согреться, выжить…
Сидя, сжавшись в комок, в углу и обхватив себя руками, я солеными от слез губами шептал самые отвратительные слова, самые грязные и страшные проклятия, обещая вырасти и убить эту суку. Смакуя подробности, я живо представлял себе тысячи и тысячи способов истерзать и искалечить ее, но обязательно оставив в живых, чтобы мучилась.
В ту ледяную ночь в моем детском сознании произошел переворот. Именно после нее я перестал даже пытаться заслужить любовь и внимание, как делал это ранее. Я осознал, что мне это все не нужно, что любовь таких тупых сук, как эта девка, опомнившаяся уже только на утро, унижает и ослабляет меня.
А дальше был долгий период болезни – ночь на чердаке сказалась мне воспалением легких. Как же эта тварь бегала передо мной, на цыпочках ходила и унижалась, лишь бы родители не узнали истинных причин моего больничного. Я же с садистским удовольствием гонял ее за самыми мыслимыми и немыслимыми вещами и приказами, которые только приходили в голову. Я не давал ей спать, с мстительным наслаждением наблюдая, как она мечется передо мной, боясь огласки своего поведения. А потом все-таки рассказал родителям, но, как обычно, не был услышан – девке сделали строгий выговор и лишили премии. В нашем безжалостном мире не было места справедливости. А с течением времени все стало по-прежнему – она точно так же пила, куражилась, наказывала меня. Правда, на чердаке на всю ночь больше не запирала.
Ближе к девяти годам я заболел идеей Бесстрашия. Я до одури хотел стать одним из них, но не из романтичных побуждений, нет. Всей этой дури с защитой несчастных и угнетенных у меня в башке не было уже тогда.
Нет, для меня Бесстрашие олицетворяло лишь власть, доминирование и возможность, имея в руках оружие, вершить свое собственное правосудие.
Я начал серьезно тренироваться, и уже через год совершил то, что раньше казалось мне невозможным – во время очередной домашней пьянки я, к тому времени уже достаточно крепкий и высокий парень, избил посмевшую в очередной раз открыть свой грязный рот девку до потери сознания.
Дальше был долгий серьезный разговор с отцом, пытавшимся с эрудитской въедливостью проанализировать причины моего поведения. Но я его практически не слышал, наслаждаясь непривычным, но оказавшимся таким драгоценным вниманием – впервые за многие годы мы сидели с ним вдвоем, наедине, глядя в глаза друг другу. Он серьезно расспрашивал меня обо всем, вникал, требовал подробностей. Дальше такие беседы были все чаще, ведь я понял, как получить долгожданное внимание. Чем дальше, тем мои проступки были все более серьезными и жестокими. Сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю, что точно такую же тактику я избрал с Карми – мне так же до бешенства нужно было ее внимание и я получал его привычным, набитым до автоматизма на подкорку мозга способом – унижал, бил, заставлял ненавидеть. Зато от нее всегда была реакция. Даже ненависть лучше холодного равнодушия.
Люблю ли я ее? Понятия не имею, что это за чувство.
Но если ненависть к любому живому существу, посмевшему посмотреть на нее с вожделением, и есть любовь – тогда да, люблю.
POV Карми
Праздник закончился, но в нашей жизни не изменилось практически ничего — целыми днями у нас все те же изматывающие тренировки с утра до вечера, разве что с бóльшим количеством выездов в город и за стену — за первую неделю в новом отряде мы выходили из наших подземелий уже четыре раза. Тренировки ведут командиры подразделений, иногда их заместители. В одном отряде со мной оказалось много наших ребят — во внешней разведке всегда много вакантных мест — как деликатно выразился Марс «из-за большой текучки кадров». Даже спрашивать не нужно о причинах этой самой текучки — за Стеной никогда не было спокойно.
Нас всех, прошедших суровый Бесстрашный отбор, поселили в новом крыле — теперь наши комнаты не в пример более уютные и малонаселенные — пять человек в комнате, пусть и не самой большой, это вам не два десятка в тесном подвале. Я, хоть и остаюсь у Эрика достаточно часто, все же не без труда, но отвоевала себе право оставить место в комнатушке — мне нужен свой угол, только свой, каким бы он не казался жалким и убогим после Лидерских хором.
Изменилось ли отношение ребят ко мне, как я и боялась? Странно, но совершенно не изменилось. То ли опасаются высказываться, то ли всем все равно. И чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что никому ни до кого здесь нет дела.