Мой личный пейзаж страха (СИ)
— Эрик, включи мне песню… ну эту… — махая в воздухе рукой, девушка начинает напевать нечто невообразимое, путаясь в словах, но с упорством робота повторяя что-то про шальную императрицу.
Видимо, я посмотрел на нее с такой жалостью, что Карми сочла за благо тут же замолчать. Опять, конечно же, ненадолго — через минуту в салоне раздался тихий, но очень хорошо различимый гимн Дружелюбия. Уж лучше тогда про императрицу.
— Знаешь, куда мы едем? — задаю вопрос как можно более злорадно, но после виски испугать Карми не так-то просто.
Девушка какое-то время всматривается в быстро мелькающий за окнами городской пейзаж, потом весело пожимает плечами и слегка заплетающимся голосом предлагает:
— Ну давай подумаем. На машине мы с тобой ездили несколько раз, — начинает старательно загибать пальцы, — первый раз — на задание. Ну, туда, на поляну. Второй раз — в Эрудицию — заняться сексом, третий раз — в Дружелюбие — заняться сексом. Хм… А сейчас едем в Отречение — НА ЗАДАНИЕ! Угадала?
— В яблочко, — радостно оскаливаюсь, сворачивая из района Эрудиции к виднеющемуся вдали кварталу одинаковых бетонных коробок, именуемых у убогих домами. Почти объехав весь район по кругу, нахожу, наконец безлюдную окраину на самом отшибе. Свет в домиках не горит, все уже спят, поэтому можно не опасаться нежелательных свидетелей.
— Эрик, ты что, я же пошутила! Не нужно нам Отречение! — заметно занервничала Карми. А когда я, заглушив машину, повернулся к ней со своим самым радостным оскалом, у нее и вовсе испарились последние признаки опьянения.
Карми открывает дверь и выходит наружу, подобрав длинный подол платья. Пытается на вязнувших в сырой земле каблуках быстро уйти в сторону, но я в два шага подхожу к ней и, схватив за локоть, толкаю на капот машины. Прижавшись бедрами к соблазнительно обтянутой платьем попке, накручиваю на кулак пышные локоны и, потянув на себя, заставляю девушку встать прямо.
— Что это за гребаные танцы были? — выдыхаю прямо в маленькое ушко, а потом слегка прикусываю его.
Девушка обиженно надувает губки.
— Ты про того страстного неистового любителя танго? — она откровенно смеется, пытаясь высвободиться, но движения ее бедер отдаются во мне тягучим нарастающим желанием. Одной рукой удерживая волосы, второй сжимаю подбородок стоящей ко мне спиной девушки.
— Сучка, да как ты посмела позволить этому сопляку лапать тебя!
— Ты же не пригласил меня танцевать, — задорно выкрикивает она, не оставляя попыток вырваться из моей хватки.
Не в силах больше сдерживаться, впиваюсь грубым поцелуем в нежную кожу за ушком, слегка прикусывая и тут же обводя укус кончиком языка. Это наваждение какое-то.
— Ведьма… Чертова ведьма. На кой хер ты перешла к нам…
— Да ты… — начинает возмущаться она, но я тут же закрываю ей рот ладонью, сильнее прижимая к себе. Карми поначалу вырывается, но, услышав то, что слышу я, замирает.
В ночное время все районы города контролируются отрядами Бесстрашных, обязанных периодически совершать обход своего участка. Вот и сейчас на соседней улице слышны веселые голоса нескольких патрульных. Подождав, пока они пройдут, одним резким движением поворачиваю свою добычу к себе лицом, и, быстро наклонившись, задираю ей платье до бедер.
Карми, уперев ладошки мне в грудь, возмущенно выговаривает:
— Не смей! Это же Отречение! Тут запрещена демонстрация чувств, не то что… все остальное!
Хмыкнув, разворачиваю боковое зеркало в нашу сторону.
— Будем еще и в зеркало смотреться!
Карми, подавив смешок, все же делает последнюю попытку образумить меня:
— Перестань позорить меня на все фракции! Это невообразимо!
— Ну ты же любишь публичность, особенно пьяные терки с мужиками на сцене. Считай, здесь та же сцена.
Впиваюсь поцелуем в мягкие губы пытающейся отвернуться девушки, чувствуя, с какой охотой она начинает отвечать. Руками скольжу по спине, ощущая прохладную гладкость шелка, затем — по тонкой талии. Нашитые на полупрозрачную ткань бусины раздражают нервные окончания на подушечках пальцев, заставляя всю нервную систему звенеть от напряжения в ожидании долгожданной развязки. Карми, закинув руки мне на шею, прижимается всем телом, полностью отдаваясь во власть бушующей страсти. Именно сейчас, отбросив с помощью алкоголя все свои обиды и надуманные сомнения, она стала прежней — той самой нежной, пылкой и чувственной девушкой, которую я узнал тогда, у себя в квартире.
Задираю платье почти до талии и, подхватив Карми под бедра, кладу на теплый капот. Одним движением сдергивая очередные кружевные трусики, провожу языком от колена по внутренней стороне бедра, заставляя ее удивленно охнуть. Когда мой язык начинает ласкать нежные складки, Карми, в силу неопытности и, возможно, стыдливости, пытается закрыться руками и подняться, но я быстро прижимаю ее за плечи обратно.
— Лежать! Это приказ.
Вновь раздвигаю смущенно сдвинутые бедра и продолжаю начатое, с удовольствием замечая, что девушка все больше расслабляется, а потом и вовсе начинает чуть хрипловато дышать и постанывать, подаваясь всем телом мне навстречу. Когда понимаю, что сам уже не могу сдерживаться, расстегиваю джинсы и начинаю медленно входить, чувствуя, как перед глазами аж темнеет от удовольствия. Упираюсь руками в железо капота по обе стороны от лежащей с потемневшими от страсти глазами Карми, и все больше ускоряюсь, рыча и периодически впиваясь в губы, шею и плечи девушки тянущими поцелуями, оставляющими красные следы на нежной коже. Сдергиваю лямку платья с плеча и, спустив тонкую ткань на талию, впиваюсь поцелуями в округлую грудь, заставляя тело Карми выгибаться струной.
Прервавшись, ставлю ее на землю спиной к себе и, аккуратно надавив на затылок ладонью, заставляю положить голову на машину. В этой, одной из моих любимейших поз, я чувствую полный контроль и власть над податливым, таким горячим и желанным телом. Вновь ускоряюсь, доводя себя и ее до истинного наслаждения.
Чертова ведьма. Как же все было просто, понятно и легко до твоего появления.
Прохладный душ освежает до сих пор горящее после поездки тело, которое все же предвкушает продолжение этого неплохого во всех смыслах вечера. Завернувшись в полотенце, выхожу из ванной комнаты, ожидая увидеть возбужденную и готовую ко второй порции удовольствий девушку, но лишь недоверчиво хмыкаю — как была, в платье, Карми спит на кровати, обняв и подоткнув под себя мою подушку. Неплохо ее развезло — алкоголь этой дурочке точно противопоказан.
Старательно рассмотрев платье, нахожу молнию, расстегиваю и начинаю стягивать его, как сонная девушка, начавшая клевать носом еще в машине по дороге обратно, приоткрывает глаза и, несмело улыбнувшись, шепчет:
— Как же я люблю тебя такого… нормального, — глубоко вздохнув, Карми переворачивается на другой бок, и на выдохе, еле слышно, продолжает, — а злого не люблю…
Эти слова задевают какие-то живые струны в моем сердце, о существовании которых я и не догадывался.
Меня не любили. Никто и никогда. С самого раннего детства и до сегодняшнего момента. Тем более поразительным было ее признание.
Сидя в кресле с сигаретой в руке и вспоминая детство, смотрю на лежащую на моей кровати уютно свернувшуюся девушку, даже не догадываясь, какой ад на земле меня ждет уже очень скоро.
====== Глава 40 ======
.
POV Эрик
Дети, которых не любили, становятся взрослыми, не умеющими любить.
Меня не любили. Никто и никогда.
Я рос с родителями и одновременно без них — гении и светила Эрудиции, они были слишком поглощены своими экспериментами, опытами и научными работами, чтобы обращать на меня внимание. Нет, чисто технически я всегда был накормлен и ухожен, у меня были самые лучшие игрушки, книги и учителя. Было все, но не было главного — никто не интересовался моим настроением, страхами, желаниями и увлечениями. С самого рождения я был окружен атмосферой бездушного холода и полнейшего, одуряющего безразличия.
Родителей я видел чаще всего утром, за завтраком, бесконечно обсуждающими свои проекты, а мог и не видеть по несколько дней, ведь очень часто они не приезжали домой сутками, предпочитая казенную стерильность лабораторного корпуса сказке на ночь, прочитанной отчаянно ждущему внимания, но никому не нужному ребенку. Со сжирающей изнутри завистью я наблюдал за поведением других родителей — они слушали и слышали свои детей, держали за руку и водили по парку. Уже тогда мое детское, толком не сформировавшееся мышление нашло способ самоуспокоения — я достаточно легко сумел убедить себя, что эти дети унижены. Вся эта сопливая любовь, чрезмерное внимание, прикосновения грязных рук, еще секунду назад с легкостью дающих подзатыльники, слюнявые поцелуи и убогое сюсюканье — это все делает их слабыми, беспомощными и жалкими. Уже тогда детское сердце ожесточилось в попытках объяснить эту отвратительную разницу между нашими семьями. Замкнутость, нелюдимость, озлобленность и попытки завоевать внимание любыми способами — таким я стал к шести годам.