Строки, добытые в боях
Мы в Эльбинге
Сто километров прорыва!А в Эльбинге спали.Метнулись мосты, ожидая удара.Трамвая,бежать собираясь,упалиПередними лапамина тротуары.Кирки запрятали головы в плечи,И башни позванивают, как бутылки.Дома к домамрванулись навстречу,Черепичные крыши смахнув на затылки.Но ничто не ушло.Все осталось на месте.Берлин снабжал еще электрическим светом,Пока не поверил невероятным известьямО том, что мы в Эльбинге, в городе этом.Вот город немецкий.Стоит обалдело.Изумленно глядит почерневшее здание.Мы смеемся:— Смотрите, еще уцелелаВывеска: «Адольф и компания».— Смотрите!На стенке,пробитой снарядом:«Мы выше всех!» —надпись прямо на камне.И как в доказательство —немцы идутряд за рядом,Стараясь как можно вышеруками.Я вспомнил…Тогда в сорок первом!Я вспомнил:Мы Брянск проезжали.Пожаром огромнымОн был.На расколотом бомбою домеНадпись:«Тише, школа!»Я вспомнил:Огонь охватил и березы и клены,Плясал на крышах,бушевал в перекрытьяхИ надпись лизал на стене раскаленной —«Курить воспрещается!».Мог ли забыть я?Тогдаздесь крутили исписанный глобус,Рыжий малярвывел кистьюпод крышей:«Мы выше всех!»И сбросил он бомбуТуда,Где мы ходили, стараясь потише.Тогда в этом городе Эльбингепели,Узнав о развалинах Брянска,плясали,Услышав о том, что на брянской панелиГорькая пыльоседает часами.Мы из Брянска пришли в этот город,Туда,где нянчили сумасшедшую клику.Немецкие надписина домах и заборахМы читаем,как позорную книгу.Мы едем на танке.Торопимся —с новым приказом!Смеясь, подталкивая друг друга,глядим мыНа обломок стены с почерневшею фразойГотическим шрифтом:«Мы непобедимы».1945
«…1 октября 1946 года…» (А. Полторак)
…1 октября 1946 года. В 14 часов 50 минут суд приступает к своему последнему, четыреста седьмому заседанию…
Последний, резолютивный раздел приговора будет оглашать сам председательствующий…
Из темного отверстия в освещенный зал вступает хорошо знакомая фигура Германа Геринга. По бокам от него — двое солдат… Ему подают наушники, хотя познания Геринга в английском языке были вполне достаточны, чтобы понять лаконичную, но выразительную формулу приговора: смерть через повешение.
Выслушав ее, Геринг бросает последний злобный взгляд на судей, в судебный зал. Сколько ненависти в его глазах. Он молча снимает наушники, поворачивается и покидает зал…
Вновь закрывается и вновь открывается дверь. На этот раз через нее входит Риббентроп. Лицо как зола. Глаза выражают испуг, они полузакрыты. Меня поразило, что в руках у него какая-то папка с бумагами. Она ему уже не пригодится.
— К смертной казни через повешение, — объявляет Лоуренс.
Ноги у Риббентропа становятся как будто ватными. Ему требуются усилия, чтобы повернуться обратно и скрыться в темноте прохода.
Вводят Кейтеля. Он идет выпрямившись, как свеча. Лицо непроницаемо.
— К смертной казни через повешение, — звучит в наушниках.
Розенберг вовсе теряет самообладание, когда слышит такой же приговор.
А вот вводят Франка. У этого палача, который обещал сделать «фарш из всех поляков», на лице умоляющее выражение. Он даже руки простер, как будто такой жест может изменить уже подписанный приговор: к смертной казни через повешение…
Восемнадцать раз открывалась и закрывалась дверь позади скамьи подсудимых. Смотрю на часы. Серебряные стрелки на циферблате показывают 15 часов 40 минут. Процесс закончен. Судьи удаляются…
(Из воспоминаний А. Полторака, секретаря советской делегации в Нюрнбергском Международном военном трибунале)
«…Идем пригретым солнцем…» (Е. Ржевская)
…Идем пригретым солнцем пыльным большаком. Поле. На обочине — светло-зеленая трава, еще не прибитая пылью. За крутым поворотом — снова поле. По зеленому полю женщины, впрягшись, тянут плуг, — десять женщин, по пять и ряд, связаны между собой веревками, веревки прикреплены к плугу. Одиннадцатая направляет плуг.
Тоска и ненависть — здесь была оккупация…
(Из фронтовой тетради Е. Ржевской)
Коле Отраде
Я жалею девушку Полю.ЖалеюЗа любовь осторожную:«Чтоб не в плену б!»За:«Мы мало знакомы»,«не знаю»,«не смею…»За ладонь,отделившую губы от губ.Вам казался он:летом — слишком двадцатилетиям,Осенью —рыжим, как листва на опушке,Зимою —ходит слишком в летнем,А весною — были веснушки.А когда он поднял автомат —вы слышите? —Когда он вышел, дерзкий,такой, как в школе,Вы на фронтприслали ему платок вышитый,Вышив:«Моему Коле!»У нас у всехбыли платки поименные,Но ведь мы не могли узнатьдвадцатью зимами,Что, когда на войну уходят безнадежновлюбленные, —Назадприходят любимыми.Это все пустяки, Николай,если б не плакали.Но живыеникак представить не могут:Как это, когда пулеметы такали,Не жить?Не слушать тревогу?Белым пятномна снегу выделиться,Не видеть, как чернильные пятна повыступилина пальцах,Не обрадоваться,что веснушки сошли с лица?..Я бы всем запретил охать.Губы сжав — живи!Плакать нельзя!Не позволю в споем присутствииплохоОтзываться о жизни,за которую гибли друзья.Николай!С каждым годом он будет моложе меня,заметней,Постараются годымою беспечность стереть.Он останется слишком двадцатилетним,Слишком юным,для того чтобы дальше стареть.И хотя я сам видел, как вьюжный ветер,воя,Волосы рыжиена кулаки наматывал,Невозможно отвыкнутьот товарища и провожатого,Как нельзя отказаться от движения вместе с Землею.Мы суровеем,Друзьям улыбаемся сжатыми ртами,Мы не пишем записок девчонкам, не поджидаемответа…А если бы в марте, тогда,мы поменялись местами,Онсейчасобо мне написал бывот это.