Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
278. Хирург
 
 
 
Я весел, здоров и как будто крепок,
 
И сердце стучит и работает дружно,
 
И кажется — тело — не тело, а слепок.
 
Которому вовсе облаток не нужно.
 
 
 
Но вдруг выбивает из круга, из такта,
 
То бурей бросает, — то мертвым лежишь.
 
Пошел я к хирургу. «Вот так мол и так-то.
 
Кладите на стол и готовьте ножи».
 
 
 
Я болен. Не сплин, не чахотка, не скука.
 
Любви и наркоза не знаю давно.
 
Дрожит мое сердце, и голос, и руки
 
При виде белеющих яблонь весной.
 
 
 
Я в синие ночи брожу по аллеям
 
И словно романтик с зарею дружу.
 
Я болен. Вам, доктор, должно быть виднее
 
Подайте мне маску. Я замер. Лежу.
 
 
 
И вот я застыл, как бездушная плаха,
 
Но брызнули слезы по впадинам щек,
 
Когда он спокойным, уверенным взмахом
 
Утихшую грудь пересек.
 
 
 
Сознанье уходит, качается, вертится
 
И пульс разрывает ритмичную цепь.
 
Сейчас вот рукой остановит сердце
 
И сердце, как вишню, раздавит ланцет.
 
 
 
И слышу: сквозь рой лабиринтов и штолен,
 
Сквозь бред хлороформа, метель чепухи
 
Хирург говорит: «Безнадежно болен.
 
Опасней чахотки и тифа — стихи».
 
 
<1930>   {278} 
 
  
279. Мудрость
 
 
 
Восприняв мудрость чисел и таблиц,
 
Пройдя тройные рощи интегралов,
 
Мы вышли в жизнь,
 
Как в схватку корабли,
 
Обрывки пены бросив у причалов.
 
Нам стали тесны эти небеса
 
И ход планет казался тяжелее.
 
Нам другом был и Ом, и Гей-Люссак,
 
Декарт, Паскаль и Менделеев.
 
И мир был покорен и прост,
 
И формулам должны были поддаться
 
Спокойное мерцанье звезд
 
И душное цветение акаций.
 
Но в гроздьях формул потерялись мы,
 
Найдя не сразу наше назначенье.
 
Философы! — Лишь обменяли мир.
 
Мы — изменить должны его движенье.
 
 
<1935>   {279} 
 
  
280. Очень рано
 
 
 
Еще над морем не светало,
 
Еще в горах висела мгла.
 
Когда украдкой пробежала
 
Большая капля вдоль стекла.
 
 
 
И теплый дождик рад стараться —
 
Давай шуметь по мере сил
 
По листьям мокнувших акаций,
 
По тонким столбикам перил.
 
 
 
И пузырями у фонтана
 
Пошел вздуваться и шипеть.
 
Пускай шумит. Еще ведь рано
 
И нам вставать, и птицам петь.
 
 
1939   {280} 
 
  
281. Еще февраль
 
 
 
Еще февраль. Все окна взяты в плен.
 
Мороз сильней становится под вечер.
 
У клиники сутулится Рентген,
 
Тяжелый снег всё падает на плечи,
 
 
 
А он, старик, взойдя на пьедестал,
 
Так и стоит без шубы и без шляпы.
 
Бездушный медицинский персонал!
 
Ему халат накинули хотя бы.
 
 
 
У нас ведь вдоволь света и тепла,
 
А как ему, сердечному, на стуже?
 
…Уже давно убрали со стола
 
Немного запоздавший ужин.
 
 
 
Уже давно в палатах тишина,
 
Войдет сестра и свет потушит скоро.
 
Но время не пришло еще для сна,
 
Еще минуте есть для разговора.
 
 
 
Мечтаний долгожданная пора!
 
Слова идут украдкою, по-лисьи:
 
«Пусть болен я, но лишь один бы раз
 
Пройти опять по улицам Тбилиси!
 
 
 
Где всюду смех и солнце, и тепло…
 
Вы были в Грузии когда-нибудь весною?
 
Сосед умолк, он дышит тяжело.
 
«А вот у нас, над Северной Двиною…»
 
 
 
Стихает говор. Даже думать лень.
 
Бессилье. Сон. Свободен каждый атом.
 
И вот тогда, предлинный, словно тень,
 
Старик Рентген проходит по палатам.
 
 
1940?   {281} 
 
  
282. Лето 1940 года
 
 
 
Вся в тусклом золоте заря,
 
И солнце тлеет еле-еле…
 
Июнь — в листках календаря,
 
А руки зябнут, как в апреле.
 
 
 
По крышам дач, по кровлям будок
 
Шумит без устали вода,
 
Лишь вспыхнет небо иногда
 
Неярким цветом незабудок.
 
 
 
И снова туча облегла
 
Отяжелевший купол неба…
 
И просишь чуточку тепла,
 
Как нищий просит ломтик хлеба.
 
 
1940?   {282} 
 
  
283. Дорожный мастер
 
 
 
Как весело мастер дорожный живет.
 
Летит на дрезине и песни поет.
 
Качаются травы, взлетает песок,
 
Дрожит на шесте кумачовый флажок.
 
Над пеною рек, над равниной,
 
Как птица, мелькает дрезина.
 
 
 
Мосты прогремят и туннель промелькнет —
 
Дрезина замедлит стремительный ход.
 
Наш мастер проверит, как шпалы лежат.
 
Он камешков белых подвыправит ряд.
 
И снова помчится дрезина —
 
Полно еще в баке бензина.
 
 
 
Но небо темнеет, темнеет вода —
 
Над стрелкой зеленая всходит звезда.
 
И тени бледнее кругом…
 
Наш мастер уходит в свой дом.
 
Стоит под навесом дрезина —
 
Наверно, ни капли бензина.
 
 
1940   {283}