Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
241. «Заснуть. Застыть. И в этой стыни…»
 
 
 
Заснуть. Застыть. И в этой стыни
 
Смотреть сквозь сонные скачки
 
В твои холодные, пустые,
 
Кошачьи серые зрачки.
 
 
 
В бреду, в наплыве идиотства,
 
Глядя в привычный профиль твой,
 
Искать желаемого сходства
 
С той. Позабытой. Озорной.
 
 
 
И знать, что мы с тобою врозь
 
Прошли полжизни тьмой и светом
 
Сквозь сонм ночей весны — и сквозь
 
Неодолимый запах лета.
 
 
 
И всё ж любить тебя, как любят
 
Глухие приступы тоски, —
 
Любил безумный, страшный Врубель
 
Свои нелепые мазки.
 
 
1938   {241} 
 
  
242. «Я лирикой пропах, как табаком…»
 
 
 
Я лирикой пропах, как табаком,
 
И знаю — до последнего дыханья
 
Просить ее я буду под окном,
 
Как нищий просит подаянья.
 
 
 
Мне надо б только: сумрак капал,
 
И у рассвета на краю
 
Ночь, словно зверь большой, на лапы
 
Бросала голову свою…
 
 
1938   {242} 
 
  
243. Волк
 
 
 
Когда раздался выстрел, он
 
Еще глядел в навес сарая,
 
В тот гиблый миг не понимая,
 
Что смерть идет со всех сторон.
 
 
 
Стоял на рыхлом талом насте,
 
По ветру ставил чуткий нос,
 
Когда двухствольным резким «Здрасьте!»
 
В ушах и в теле отдалось.
 
 
 
Он падал медленно под креном
 
Косого резкого угла.
 
Еще медлительней по венам
 
Кровь отворенная текла.
 
 
 
Сбежались люди, тишь нарушив
 
Плевком холодного ствола.
 
А под его тяжелой тушей
 
Уже проталина цвела.
 
 
 
И рядом пыж валялся ватный
 
У чьих-то мех обутых ног,
 
И потеплел — в багровых пятнах —
 
Под теплой лапою ледок.
 
 
 
Там, где нарост остистой шерсти
 
Свалялся в ледяной комок,
 
Шесть кровоточащих отверстий
 
Струили приторный дымок.
 
 
 
Он издыхал с косым оскалом,
 
В паху еще теплился зуд,
 
Но смерть всё близилась и крала
 
Теченье считанных минут.
 
 
 
Уже светало. Пахло хлебом,
 
Овчиной, близким очагом.
 
А рядом волк лежал и в небо
 
Смотрел тоскующим зрачком.
 
 
 
Он видел всё: рассвет и звезды,
 
Людей, бегущих не спеша,
 
И даже этот близкий воздух,
 
Которым больше не дышать.
 
 
 
Голодной крови теплый запах
 
Тревожил утреннюю рань,
 
И нервно сокращалась в лапах
 
Рывками мускульная ткань.
 
 
 
Бежали судороги в теле,
 
В снег ртутью падала слеза,
 
А в небо синее смотрели
 
Большие серые глаза…
 
 
 
Нет, в них не виделось испуга,
 
Они грустили лишь о том,
 
Что сероглазая подруга
 
Его не встретит за бугром.
 
 
 
Они, как склизлый студень, стыли,
 
Так он лежал в чужих ногах,
 
Смертельно раненный навылет
 
Под теплый и бесшерстный пах.
 
 
1938   {243} 
 
  
244. Отелло
 
 
 
Пусть люди думают, что я трамвая жду,
 
В конце концов кому какое дело,
 
Что девушка сидит в шестом ряду
 
И равнодушно слушает «Отелло».
 
 
 
От желтой рампы люди сатанеют.
 
Кто может девушке напомнить там,
 
Что целый год ищу ее, за нею,
 
Как этот мавр, гоняясь по пятам.
 
 
 
Когда актеры позабыли роли
 
И — нет игры, осталась лишь душа,
 
Партер затих, закрыл глаза от боли
 
И оставался дальше не дыша.
 
 
 
Как передать то содроганье зала,
 
Когда не вскрикнуть было бы нельзя.
 
Одна она с достоинством зевала,
 
Глазами вверх на занавес скользя.
 
 
 
Ей не понять Шекспира и меня!
 
Вот крылья смерть над сценой распростерла.
 
И, Кассио с дороги устраня,
 
Кровавый мавр берет жену за горло.
 
 
 
Сейчас в железы закуют его,
 
Простится он со славой генерала,
 
А девушка глядела на него
 
И ничего в игре не понимала.
 
 
 
Когда ж конец трагедии? Я снова
 
К дверям театра ждать ее иду.
 
И там стою до полчаса второго.
 
А люди думают, что я трамвая жду.
 
 
1939   {244} 
 
  
245. Август
 
 
 
Я полюбил весомые слова,
 
Просторный август, бабочку на раме
 
И сон в саду, где падает трава
 
К моим ногам неровными рядами.
 
Лежать в траве, желтеющей у вишен,
 
У низких яблонь, где-то у воды,
 
Смотреть в листву прозрачную
 
И слышать,
 
Как рядом глухо падают плоды.
 
Не потому ль, что тени не хватало,
 
Казалось мне, вселенная мала?
 
Движения замедленны и вялы,
 
Во рту иссохло. Губы как зола.
 
 
 
Куда девать сгорающее тело?
 
Ближайший омут светел и глубок.
 
Пока трава на солнце не сгорела,
 
Войти в него всем телом до предела
 
И ощутить подошвами песок!
 
И в первый раз почувствовать так близко
 
Прохладное спасительное дно.
 
Вот так, храня стремление одно,
 
Вползают в землю щупальцами корни,
 
Питая щедро алчные плоды, —
 
А жизнь идёт, — всё глубже и упорней
 
Стремление пробиться до воды,
 
До тех границ соседнего оврага,
 
Где в изобилье, с запахами вин,
 
Как древний сок, живительная влага
 
Ключами бьёт из почвенных глубин.
 
Полдневный зной под яблонями тает
 
На сизых листьях тёплой лебеды.
 
И слышу я, как мир произрастает
 
Из первозданной матери — воды.
 
 
1939   {245}