Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
165. Хлебников в 1921 году
 
 
 
В глубине Украины,
 
На заброшенной станции,
 
Потерявшей название от немецкого снаряда,
 
Возле умершей матери — черной и длинной —
 
Окоченевала девочка
 
У колючей ограды.
 
 
 
В привокзальном сквере лежали трупы;
 
Она ела веточки и цветы,
 
И в глазах ее, тоненьких и глупых,
 
Возник бродяга из темноты.
 
 
 
В золу от костра,
 
Розовую, даже голубую,
 
Где сдваивались красные червячки,
 
Из серой тюремной наволочки
 
Он вытряхнул бумаг охапку тугую.
 
 
 
А когда девочка прижалась
 
К овалу
 
Теплого света
 
И начала спать,
 
Человек ушел — привычно устало,
 
А огонь стихи начинал листать.
 
 
 
Но он, просвистанный, словно пулями роща,
 
Белыми посаженный в сумасшедший дом,
 
Сжигал
 
Свои
 
Марсианские
 
Очи,
 
Как сжег для ребенка свой лучший том.
 
 
 
Зрачки запавшие.
 
Так медведи
 
В берлогу вжимаются до поры,
 
Чтобы затравленными
 
Напоследок
 
Пойти на рогатины и топоры.
 
 
 
Как своего достоинства версию,
 
Смешок мещанский
 
Он взглядом ловил,
 
Одетый в мешок
 
С тремя отверстиями:
 
Для прозрачных рук и для головы.
 
 
 
Его лицо, как бы кубистом высеченное:
 
Углы косые скул,
 
Глаза насквозь,
 
Темь
 
Наполняла въямины,
 
Под крышею волос
 
Излучалась мысль в года двухтысячные.
 
 
 
Бездомная, бесхлебная, бесплодная
 
Судьба
 
(Поскольку рецензентам верить) —
 
Вот
 
Эти строчки,
 
Что обменяны на голод,
 
Бессонницу рассветов — и
 
На смерть:
 
(Следует любое стихотворение Хлебникова)
 
 
Апрель 1940   {165} 
 
  
166. Дуэль
 
 
 
Вороны каркали, и гаркали грачи,
 
Березы над весною, как врачи
 
В халатах узких. Пульс ручьев стучит.
 
Как у щенка чумного.
 
Закричи,
 
Февраль! И перекрестные лучи
 
Пронзят тебя. И мукам той ночи —
 
Над каждой строчкой бейся, — но учись.
 
. . . . .
 
Каждая строчка — это дуэль, —
 
Площадка отмерена точно.
 
И строчка на строчку — шинель на шинель,
 
И скресты двух шпаг — рифмы строчек.
 
И если верх — такая мысль,
 
За которую сжегся Коперник,
 
Ты не сможешь забыть, пусть в бреду приснись,
 
Пусть пиши без бумаги и перьев.
 
 
Май 1940?   {166} 
 
  
167. Дождь
 
 
 
Дождь. И вертикальными столбами
 
Дно земли таранила вода.
 
И казалось, сдвинутся над нами
 
Синие колонны навсегда.
 
 
 
Мы на дне глухого океана,
 
Даже если б не было дождя,
 
Проплывают птицы сквозь туманы,
 
Плавниками черными водя.
 
 
 
И земля лежит как Атлантида,
 
Скрытая морской травой лесов,
 
И внутри кургана скифский идол
 
Может испугать чутливых псов.
 
 
 
И мое дыханье белой чашей,
 
Пузырьками взвилося туда,
 
Где висит и видит землю нашу
 
Не открытая еще звезда,
 
 
 
Чтобы вынырнуть к поверхности, где мчится
 
К нам, на дно, забрасывая свет,
 
Заставляя сердце в ритм с ней биться,
 
Древняя флотилия планет.
 
 
1940   {167} 
 
  
168. 194…
 
 
 
Высокохудожественной
 
строчкой не хромаете,
 
Вы отображаете
 
Удачно дач лесок.
 
А я — романтик.
 
Мой стих не зеркало —
 
Но телескоп.
 
К кругосветному небу
 
Нас мучит любовь:
 
Боев
 
За коммуну
 
Мы смолоду ищем.
 
За границей
 
В каждой нише
 
По нищему,
 
Там небо в крестах самолетов —
 
Кладбищем,
 
И земля все в крестах
 
Пограничных столбов.
 
Я романтик —
 
Не рома,
 
Не мантий, —
 
Не так.
 
Я романтик разнаипоследних атак!
 
Ведь недаром на карте,
 
Командармом оставленной,
 
На еще разноцветной карте за Таллинном,
 
Пресс-папье покачивается, как танк.   {168} 
 
 
  
169. Новелла
 
 
 
От рожденья он не видел солнца.
 
Он до смерти не увидит звезд.
 
Он идет. И статуй гибких бронза
 
Смотрит зачарованно под мост.
 
Трость стучит слегка. Лицо недвижно.
 
Так проходит он меж двух сторон.
 
У лотка он покупает вишни
 
И под аркой входит на перрон.
 
Поезда приходят и уходят,
 
Мчит решетка тени по лицу.
 
В город дикая идет погода
 
Тою же походкой, что в лесу.
 
Как пред смертью — душным-душно стало.
 
И темно, хоть выколи глаза.
 
И над гулким куполом вокзала
 
Начался невидимый зигзаг.
 
Он узнал по грохоту. И сразу,
 
Вместе с громом и дождем, влетел
 
В предыдущую глухую фразу —
 
Поезд, на полметра от локтей.
 
А слепой остался на перроне.
 
И по скулам дождь прозрачный тек.
 
И размок в его больших ладонях
 
Из газеты сделанный кулек.
 
(Поезд шел, скользящий весь и гладкий,
 
В стелющемся понизу дыму.)
 
С неостановившейся площадки
 
Выскочила девушка к нему.
 
И ее лицо ласкали пальцы
 
Хоботками бабочек. И слов —
 
Не было. И поцелуй — прервался
 
Глупым многоточием гудков.
 
Чемодан распотрошив под ливнем,
 
Вишни в чайник всыпали. Потом
 
Об руку пошли, чтоб жить счастливо,
 
Чайник с вишнями внести в свой дом.
 
. . . . .
 
И, прикуривая самокрутку,
 
У меня седой носильщик вдруг
 
Так спросил (мне сразу стало грустно):
 
«Кто еще встречает так сестру?»
 
Только б он соврал, старик носильщик.   {169}