Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
159. Москва (Пролог)
 
 
 
На город туман пастернаковский лег,
 
Пунктир фонарей и гудков,
 
И начался вечер, словно пролог, —
 
Предчувствиями стихов.
 
 
 
Мир, незаконченный, как черновик,
 
Перечеркнут крестом окна,
 
И косится над ним — от Днестра до Невы,
 
Папиросой чадя, луна.
 
 
 
Толкнет, словно судорога, строка,
 
Записываешь наугад:
 
На трамвайном билете, на коробках
 
Раскуренного «Дукат».
 
 
 
И потом блокнот, что дрожит от стихов,
 
Как курки в напряженье дрожат,
 
Теряешь в трамвае. И пробуешь вновь,
 
Как монету, на зуб «Дукат».
 
 
 
…Так собирают строки томов,
 
Пригоняя слов голоса…
 
Квадраты четырехэтажных домов
 
Катренами входят в глаза.
 
 
1939   {159} 
 
  
160. Лианозово
 
 
 
Хвостом лисы рассвет примерз ко льду.
 
В снегах бежит зеленый дачный поезд.
 
Вот так и я, стянув поглуше пояс,
 
В пальто весеннем по зиме иду.
 
И стелясь, словно тень, за паровозом,
 
Прозрачные деревья греет дым.
 
Вот так и я, затиснув папиросу,
 
На миг согреюсь дымом голубым.
 
Еще березы, но предчувствьем — город.
 
И руку я на поручни кладу.
 
Вот так и я, минуя семафоры,
 
К другим стихам когда-нибудь приду.
 
 
1939   {160} 
 
  
161. Будни
 
 
 
Мы стоим с тобою у окна,
 
Смотрим мы на город предрассветный.
 
Улица в снегу, как сон, мутна,
 
Но в снегу мы видим взгляд ответный.
 
 
 
Этот взгляд немеркнущих огней
 
Города, лежащего под нами,
 
Он живет и ночью, как ручей,
 
Что течет, невидимый, под льдами.
 
 
 
Думаю о дне, что к нам плывет
 
От востока, по маршруту станций.
 
Принесет на крыльях самолет
 
Новый день, как снег на крыльев глянце.
 
 
 
Наши будни не возьмет пыльца.
 
Наши будни — это только дневка,
 
Чтоб в бою похолодеть сердцам,
 
Чтоб в бою нагрелися винтовки.
 
 
 
Чтоб десант повис орлом степей,
 
Чтоб героем стал товарищ каждый,
 
Чтобы мир стал больше и синей,
 
Чтоб была на песни больше жажда.
 
 
1939   {161} 
 
  
162. Творчество
 
 
 
Я видел, как рисуется пейзаж,
 
Сначала легкими, как дым, штрихами
 
Набрасывал и черкал карандаш
 
Траву лесов, горы огромный камень.
 
Потом в сквозные контуры штрихов
 
Мозаикой ложились пятна краски,
 
Так на клочках мальчишеских стихов
 
Бесилась завязь — не было завязки.
 
И вдруг картина вспыхнула до черта —
 
Она теперь гудела как набат,
 
А я страдал — о, как бы не испортил,
 
А я хотел — еще, еще набавь!
 
Я закурил и ждал конца. И вот
 
Всё сделалось и скучно и привычно.
 
Картины не было — простой восход
 
Мой будний мир вдруг сделал необычным.
 
 
 
Картина подсыхала за окном.
 
 
1939   {162} 
 
  
163. Маяковский (Последняя ночь государства Российского)
 
 
 
Как смертникам жить им до утренних звезд,
 
И тонет подвал, словно клипер.
 
Из мраморных столиков сдвинут помост,
 
И всех угощает гибель.
 
Вертинский ломался, как арлекин,
 
В ноздри вобрав кокаина,
 
Офицеры, припудрясь, брали Б-Е-Р-Л-И-Н,
 
Подбирая по буквам вина.
 
Первое — пили борщи Бордо,
 
Багрового, как революция,
 
В бокалах бокастей, чем женщин бедро,
 
Виноградки щипая с блюдца.
 
Потом шли: эль, и ром, и ликер —
 
Под маузером всё есть в буфете.
 
Записывал переплативший сеньор
 
Цифры полков на манжете.
 
Офицеры знали — что продают.
 
Россию. И нет России.
 
Полки. И в полках на штыках разорвут.
 
Честь. (Вы не смейтесь, Мессия.)
 
Пустые до самого дна глаза
 
Знали, что ночи — остаток.
 
И каждую рюмку — об шпоры, как залп
 
В осколки имперских статуй.
 
Вошел человек огромный, как Петр,
 
Петроградскую ночь стряхнувши,
 
Пелена дождя ворвалась с ним.
 
Пот отрезвил капитанские туши.
 
Вертинский кричал, как лунатик во сне:
 
«Мой дом — это звезды и ветер…
 
О черный, проклятый России снег —
 
Я самый последний на свете…»
 
Маяковский шагнул. Он мог быть убит.
 
Но так, как берут бронепоезд,
 
Воздвигнулся он на мраморе плит
 
Как памятник и как совесть.
 
Он так этой банде рявкнул: «Молчать!» —
 
Что слышно стало: пуст город.
 
И вдруг, словно эхо, в дале-е-еких ночах
 
Его поддержала «Аврора».
 
 
12 декабря 1939   {163} 
 
  
164. О войне
 
 Н. Турочкину 
 
 
В небо вкололась черная заросль,
 
Вспорола белой жести бока:
 
Небо лилось и не выливалось,
 
Как банка сгущенного молока.
 
А под белым небом, под белым снегом,
 
Под черной землей, в саперной норе.
 
Где пахнет мраком, железом и хлебом,
 
Люди в сиянии фонарей.
 
(Они не святые, если безбожники).
 
Когда в цепи перед дотом лежат,
 
Банка неба, без бога порожняя,
 
Вмораживается им во взгляд.
 
Граната шалая и пуля шальная.
 
И когда прижимаемся, «мимо» — моля,
 
Нас отталкивает, в огонь посылая,
 
Наша черная, как хлеб, земля.
 
Война не только смерть.
 
И черный цвет этих строк не увидишь ты.
 
Сердце, как ритм эшелонов упорных:
 
При жизни, может, сквозь Судан, Калифорнию
 
Дойдет до океанской, последней черты.
 
 
1940   {164}