Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
170. Дословная родословная
 
 
 
Как в строгой анкете —
 
Скажу не таясь —
 
Начинается самое
 
Такое:
 
Мое родословное древо другое —
 
Я темнейший грузинский
 
Князь.
 
Как в Коране —
 
Книге дворянских деревьев —
 
Предначертаны
 
Чешуйчатые имена,
 
И
 
Ветхие ветви
 
И ветки древние
 
Упирались терниями
 
В меня.
 
Я немного скрывал это
 
Все года,
 
Что я актрисою-бабушкой — немец.
 
Но я не тогда,
 
А теперь и всегда
 
Считаю себя лишь по внуку:
 
Шарземец.
 
Исчерпать
 
Инвентарь грехов великих,
 
Как открытку перед атакой,
 
Спешу.
 
Давайте же
 
раскурим
 
эту книгу —
 
Я лучше новую напишу!
 
Потому что я верю, и я без вериг:
 
Я отшиб по звену и Ницше, и фронду,
 
И пять Материков моих сжимаются
 
Кулаком Ротфронта.
 
И теперь я по праву люблю Россию.   {170} 
 
 
  
171. Самое такое (Поэма о России)
 
 
 
 
 Русь! Ты вся — поцелуй на морозе. 
 
 
 
 Хлебников 
 
  
1. С истока
 
 
 
Я очень сильно
 
люблю Россию,
 
но если любовь
 
разделить на строчки —
 
получатся — фразы,
 
получится
 
сразу:
 
про землю ржаную,
 
про небо про синее,
 
как платье…
 
И глубже,
 
чем вздох между точек…
 
Как платье.
 
Как будто бы девушка это:
 
с длинными глазами речек в осень,
 
под взбалмошной прической
 
колосистого цвета,
 
на таком ветру,
 
что слово… назад… приносит…
 
И снова глаза морозит без шапок.
 
И шапку понес сумасшедший простор
 
в свист, в згу.
 
Когда степь ногами накреняется набок
 
и вцепляешься в стебли,
 
а небо — внизу.
 
Под ногами.
 
И боишься упасть в небо.
 
Вот Россия.
 
Тот нищ, кто в России не был.
 
 
  
2. Год моего рождения
 
 
 
 
 До основанья, а затем… 
 
 
 
 «Интернационал» 
 
 
 
Тогда начиналась Россия снова.
 
Но обугленные черепа домов
 
не ломались,
 
ступенями скалясь
 
в полынную завязь,
 
и в пустых глазницах
 
вороны смеялись.
 
И лестницы без этажей
 
поднимались в никуда,
 
в небо, еще багровое.
 
А безработные красноармейцы
 
с прошлогодней песней,
 
еще без рифм,
 
на всех перекрестках снимали
 
немецкую проволоку,
 
колючую, как готический шрифт.
 
По чердакам еще офицеры метались
 
и часы по выстрелам отмерялись.
 
Тогда победившим красным солдатам
 
богатырки-шлемы уже выдавали
 
и — наивно для нас,
 
как в стрелецком когда-то, —
 
на грудь нашивали мостики алые  [60].
 
И по карусельным ярмаркам нэпа,
 
где влачили попы
 
кавунов корабли,
 
шлепались в жменю
 
огромадно-нелепые, как блины,
 
ярковыпеченные рубли…  [61]
 
 
 
Этот стиль нам врал
 
про истоки,
 
про климат,
 
и Расея мужичилася по нем,
 
почти что Едзиною Недзелимой,
 
от разве с Красной Звездой,
 
а не с белым конем  [62].
 
Он, вестимо, допрежь лгал
 
про дичь Россиеву,
 
что, знамо, под знамя
 
врастут кулаки.
 
Окромя — мужики
 
опосля тоски.
 
И над кажною стрехой
 
(по Павлу Васильеву)
 
рязныя рязанския б пятушки.
 
Потому что я русский наскрозь —
 
не смирюсь со срамом
 
наляпанного а-ля-рюс.
 
 
  
3. Неистовая исповедь
 
 
 
 
 В мир, раскрытый настежь 
 
 Бешенству ветров. 
 
 
 
 Багрицкий 
 
 
 
Я тоже любил
 
петушков под известкой.
 
Я тоже платил
 
некурящим подростком
 
совсем катерининские пятаки  [63]
 
за строчки бороздками на березках,
 
за есенинские голубые стихи.
 
Я думал — пусть и грусть, и Русь,
 
в полтора березах не заблужусь.
 
И только потом я узнал, что солонки,
 
с навязчивой вязью азиатской тоски,
 
размалева русацкова в клюкву аль в солнце, —
 
интуристы скупают, но не мужики.
 
И только потом я узнал, что в звездах
 
куда мохнатее Южный Крест,
 
А петух-жар-птица-павлин прохвостый —
 
из Америки,
 
С картошкою русской вместе.
 
И мне захотелось такого простора,
 
чтоб парусом взвились
 
заштопанные шторы,
 
чтоб флотилией мчался
 
с землею город
 
в иностранные страны,
 
в заморское море!
 
Но, я продолжал любить Россию.