Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Часть 45 из 149 Информация о книге
5
  Но вот и дом. Такою ночью
 Ему в буран не улететь,
 Он фонарями приторочен
 К почти кромешной темноте.
 В подъезде понял он и принял, —
 То беспокойство, что ловил,
 Звалось Заречиной Мариной
 И безнадежностью в любви.
 
 
6
  — Фу, видно, все-таки дождалась.
 — Марина?
 — Я.
 — Какой судьбой?
 Какими судьбами?
 — Ты талый.
 Ты каплешь весь. Да ну, постой!
 — Да нет, откуда?
 — Ну уж, знаешь,
 Ты не излишне comme il faut.
 Ты, видно, вправду не считаешь
 Меня особенной лафой.
 А ларчик просто — я к подруге.
 Ночую. Рядом. За углом.
 Да то ли детством, то ли вьюгой,
 Как видишь, в гости примело.
 
 
7
  Пока с необъяснимым рвеньем
 Он снег сбивает с рукавов,
 Ругает стужу, ищет веник
 И постигает — «каково!»,
 Марина смотрит, улыбаясь, —
 Мальчишка. Рыцарь и аскет.
 И только жилка голубая
 Просвечивает на виске…
 
 
…9
  Но было что-то, что внезапно
 Пришло и стало тишиной,
 Как еле уловимый запах
 И привкус горечи иной.
 Так всем догадкам намечаться
 Из тех, которым суждено
 Стать спутником и домочадцем,
 Ночной тревогой и денной.
 И, начинаясь с «неужели»,
 Через секунду став «ну да»,
 Они придут к тебе, как шелест,
 И опрокинут как удар…
 
 
… 12
  О мальчики моей поруки!
 Давно старьевщикам пошли
 Смешные ордерные брюки,
 Которых нам не опошлить.
 Мы ели тыквенную кашу,
 Видали Родину в дыму.
 В лице молочниц и мамаши
 Мы били контру на дому.
 Двенадцатилетние чекисты,
 Принявши целый мир в родню,
 Из всех неоспоримых истин
 Мы знали партию одну.
 И фантастическую честность
 С собой носили как билет,
 Чтоб после, в возрасте известном,
 Как корью, ей переболеть.
 Но, правдолюбцы и аскеты,
 Всё путали в пятнадцать лет.
 Нас честность наша до рассвета
 В тревожный выводила свет.
 На Украине голодали,
 Дымился Дон от мятежей,
 И мы с цитатами из Даля
 Следили дамочек в ТЭЖЕ.
 Но как мы путали. Как сразу
 Мы оказались за бортом,
 Как мучились, как ум за разум,
 Как взгляды тысячи сортов.
 Как нас несло к чужим. Но нету
 Других путей. И тропок нет.
 Нас честность наша до рассвета
 В тревожный выводила свет.
 О Родина! Я знаю шаг твой,
 И мне не жаль своих путей.
 Мы были совестью абстрактной,
 А стали совестью твоей.
 
 
13
  Еще о честности. Ты помнишь,
 Плечом обшарпанным вперед
 Огромный дом вплывал в огромный
 Дождя и чувств круговорот.
 И он навеки незапятнан,
 Тот вечер. Дождик моросил
 На Александровской. На пятом
 Я на руках тебя носил.
 Ты мне сказала, что не любишь.
 И плакала. Затем, что так
 Любить хотелося, что губы
 Свела сухая маета.
 Мы целовались. Но затем ли,
 Что наша честность не могла,
 Я открывал тебя, как земли,
 Как полушарья Магеллан.
 Я целовал твои ресницы,
 Ладони, волосы, глаза,
 Мне посегодня часто снится
 Солоноватая слеза.
 Но нет, не губы. Нам в наследство,
 Как детства запахи и сны, —
 Что наша честность вне последствий
 И наши помыслы ясны.
 
 
14
  Он должен ей сказать, что очень…
 Что он не знает, что сказать.
 Что можно сердце приурочить
 К грозе. И вот потом гроза.
 И ты ни слова не умеешь
 И ходишь не в своем уме,
 И все эпитеты из Мея,
 А большее нельзя уметь…
 Он должен ей сказать всю эту
 Огромную, как мир, муру,
 От часа сотворенья света
 Бытующую на миру.
 Не замуруй ее. Оплошность
 В другую вырастет беду.
 Она придет к тебе как пошлость,
 Когда отвергнешь высоту.
 Он должен ей сказать, что любит,
 Что будет всё, что «будем жить».
 Что будет всё. От первой грубой
 До дальней ласковой межи.
 И в медленные водопады
 Стекут секунды. Тут провал.
 Тут что-то передумать надо.
 Здесь детской честности права.
 Здесь брат. Ну да, Олег. И, зная,
 Что жизнь не ребус и кроссворд,
 Он, путая и запинаясь,
 Рассказывает ей про спор.
 Про суть. Про завязь. Про причины.
 Про следствия и про итог.
 Сам понимая, что мужчина
 Здесь должен говорить не то.
 Но верит, что поймет, что счас он
 Окончит. Скажет про любовь.
 Что это нужно. Это частность,
 И он тревогою любой,
 Любою нежностью отдышит
 Ладони милые. Ну да!
 
  И все-таки он ясно слышит,
 Как начинается беда.
 Она пуховым полушалком
 Махнет, чтоб спрятать дрожь рукой:
 «Какой ты трус! Какой ты жалкий!
 И я такого! Боже мой!..»
 И с яростью, и с сожаленьем
 Отходы руша и ходы:
 «Ничтожество. Приспособленец.
 Ты струсил папиной беды!»
 И хлопнет дверью. И растает
 В чужой морозной темноте.
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница