Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
125. «О чистая моя мечта…»
 
 
 
О чистая моя мечта,
 
Какою ты оскоминой платила
 
За то, что правота моя — не та,
 
И то, что выдумал, не воплотилось.
 
Пройти по вечеру и обнаружить вдруг,
 
Что фонари качаются, как идолы,
 
И что листы кленовые вокруг,
 
Как кисти рук отрубленных, раскиданы,
 
Как чертовщиной древнею плело
 
От медленно плывущих расстояний,
 
Как двуедин, как обречен на слом
 
И, может быть, затем и постоянен
 
Весь ритуал тоски.
 
 
 
О детство в легких зернышках росы,
 
Пройди по лютикам подошвами босыми,
 
Не повторись! Из множества Россий
 
Я эту заповедь зову Россией.
 
 
 
Тепло ты мое земное!
 
Надо же так родиться,
 
Ты слышишь: шумит за мною
 
Горчайшая традиция.
 
 
Конец 1940   {125} 
 
  
126. Первая треть (Из романа в стихах)
 
 
 
 
 …В последних числах сентября… 
 
 
 
 Пушкин 
 
 
 
 
 …Треть пути за кормой, 
 
 И борта поседели от пены… 
 
 
 
 Из ранних стихов Владимира 
 
  
ГлаваI
 
 
 
 
 …Современники садят сады. 
 
 Воздух в комнаты! Окна настежь! 
 
 Ты стоишь на пороге беды. 
 
 За четыре шага от счастья… 
 
 
 
 Из ранних стихов Владимира 
 
1
 
 
В последних числах января
 
Он дописал свою поэму.
 
Из дебрей вылезшая тема,
 
Трактуя горе и моря,
 
Любовь, разлуку, якоря,
 
Ломала ноги о коряги.
 
Едва ль он тему покорял,
 
Скорее тема покоряла.
 
Но, как бы ни было, она,
 
Поэма то есть, стала пачкой
 
Листов исписанных.
 
Финал,
 
однако, ставящий задачи.
 
В тот день он получил письмо
 
В тонах изысканно-любезных.
 
Олег писал, что-де восьмой
 
Проходит месяц,
 
 
 
Что-де бездна
 
Стихов, обид и новостей,
 
Что нету поводов для злости,
 
Что он сегодня ждет гостей,
 
Когда желает сам быть гостем.
 
 
…3
 
 
Взбежав по лестнице на третий,
 
Знакомый с стародавних пор,
 
Он понял, что спокойно встретит
 
Там предстоящий разговор.
 
Что тут помочь, похоже, нечем,
 
Но трудно было отвыкать
 
От тех стихов
 
и от дощечки:
 
«Н. С. Заречин, адвокат».
 
Отец Олега адвокатом,
 
Забыв в тринадцатом Уфу,
 
Лысел, жил в меру небогато,
 
Но с Цицероном на шкафу.
 
Владимир позвонил, едва ли
 
Имеет смысл живописать,
 
Как друга блудного встречали
 
В семье Заречиных, как мать,
 
Мария Павловна, в пуховом
 
Платке, его целуя в лоб,
 
Слезу смахнув, находит повод
 
Ввернуть словцо про Пенелоп.
 
«Мы с Машей вас так ждали, милый…»
 
Как сердится Олег на мать.
 
«Я тридцать лет назад учила,
 
Тебе меня не поправлять!»
 
 
4
 
 
Квартиры юности и детства,
 
Куда нам деться от тоски,
 
Пройдись, пересчитай наследство,
 
Стихов и нежности ростки.
 
Подруги наши нам простили
 
Всю сумму дорогих примет,
 
Мы руки милые, простые
 
Случайно жали в полутьме.
 
Мы первый раз поцеловали,
 
Мы спорили до хрипоты,
 
Потом мы жили, забывали,
 
Мы с жизнью перешли на «ты».
 
Мы выросли, мы стали строже,
 
Ни жен, ни семей не хуля,
 
Нам жалко иногда дорожек,
 
Где нам с девчонкой не гулять.
 
Но отступленье вязнет в датах,
 
И если сваливать вину —
 
Сам Пушкин так писал когда-то,
 
А я ж не Пушкин, entre nous.
 
И так оставим это, право,
 
Добавив, что Марины нет,
 
По коридору и направо
 
Пройдем с Олегом в кабинет.
 
 
5
 
 
Уже дочитаны стихи.
 
Олег, закуривая, стоя:
 
«Ну что ж, пожалуй, не плохи,
 
А только и плохих не стоят.
 
А пахнут, знаешь, как тарань, —
 
Приспособленчеством и дрянью.
 
Того гляди, и трактора Бравурной песенкою грянут.
 
И тут же, “не сходя с мостов”,
 
Безвкусицей передовицы
 
Начнут высказывать восторг
 
Орденоносные девицы.
 
Ты знаешь сам — я им не враг,
 
Ты знаешь, папа арестован.
 
Но я не вру, и я не врал,
 
И нету времени простого.
 
Он адвокат, он наболтал,
 
Ну, анекдотец — Брут на воле.
 
В них стержня нет, в них нет болта.
 
Мне лично больно, но не боле.
 
Но, транспортиром и мечом
 
Перекроив эпоху сразу,
 
Что для искусства извлечет
 
Опальный человечий разум?
 
Боюсь, что ничего. Взгляни:
 
Французы, что ли?
 
Ну, лавина!
 
А что оставили они —
 
Недопеченного Давида.
 
Ну что еще? Руже де Лиль?
 
Но с тиною — бурбонских лилий
 
Его навеки отдалил
 
Тот "Ягуар" Леконт де Лиля.
 
Искусство движется теперь
 
Горизонтально. Это горько,
 
Но выбирай, закрывши дверь,
 
"Виргиния" или махорка.
 
Ну что же, опростись пока,
 
Баб шшупай да подсолнух лускай,
 
А в рассужденье табака
 
Лет через сто дойдем до "Люкса",
 
Без шуток. Если ты поэт
 
Всерьез. Взаправду. И надолго.
 
Ты должен эту сотню лет
 
Прожить по ящикам и полкам.
 
Росинкой. Яблоком. Цветком.
 
Далеким переплеском Фета,
 
Волос девичьим завитком
 
И чистым маревом рассвета.
 
А главное, как ни крути, —
 
Что делал ты и что ты сделал?
 
Ты трактористку воплотил
 
В прекрасной Афродиты тело.
 
Ты непонятен им, поверь,
 
Как Пастернак, как громы Листа.
 
Но Листа слушают — помёр,
 
А ты — ты будешь вновь освистан.
 
А выход есть. Портьеры взмах —
 
И мир уютом разграничен,
 
Мы сядем к огоньку. Зима.
 
Прочтем Рембо, откроем Ницше.
 
И вот он, маленький, но наш,
 
Летит мечтой со стен и окон,
 
И капли чистого вина
 
Переломляют мир высокий».