Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
483. «Есть в комнате простор почти вселенский…»
 
 
 
Есть в комнате простор почти вселенский.
 
Весь день во мне поет Владимир Ленский,
 
Блуждает запах туалетных мыл.
 
И вновь: «Ах, Ольга, я тебя любил!»
 
 
 
Прекрасно жить. На письменном столе
 
Лежат стародворянские пруды,
 
Мерцают лебеди. Навеселе
 
Звучат гармошек громкие лады,
 
 
 
И громы ладные старинных ливней
 
Звучат еще прекрасней и наивней,
 
Чем до восстанья в октябре.
 
Вот, проползая по земной коре,
 
 
 
Букашки дошлые опять запели
 
Интернационал, и по панели
 
Мятется трудовой и пыльный пыл.
 
«А знаешь, Ольга, я тебя любил!»
 
 
1926–1927   {483} 
 
  
484. Память
 
 
 
Времена возникают. Взрастает в сверканьях и дымах
 
Площадей небывалых суровый безумный гранит,
 
Но ушедших от нас, и поэтому только любимых,
 
Моя память спокойно, свободно и нежно хранит.
 
Предстают созерцанью, полюбившему холод и ясность,
 
Лица бывших друзей, обстановки забытых квартир.
 
Я люблю примирившую всё неизбывную разность
 
Между обликом мысли и обликом, видевшим мир.
 
И живут невесомые доли усердных веселий
 
И любимыми ставшие образы старых коварств,
 
Города, переулки предместий, дома, водоемы, качели
 
И в покинутой комнате стол и жеманный бювар.
 
Там когда-то, читая Айвенго, я пугался потемок,
 
Населявших пролет между двух этажерок в углу,
 
Там встречал я рассветы, и был бестревожен и тонок
 
Луч серебряно‑красный в окне, приникавший к стеклу.
 
Там позднее любил я по ночам, когда все засыпали,
 
Видеть радуги в сонных глазах и биению крови внимать,
 
Начинался дремотный полет и в кошмарном фиале
 
Предпоследними секстами дом сотрясала зима.
 
Там рождалась нетвердая, тяжкая, робкая зрелость…
 
Жив ли стол, озарявшийся первым любовным письмом?
 
Кем разбита та лампа, что некогда вяло горела
 
В одиночестве бурном и в преображенье ночном?
 
В строгой памяти живы друзья, и вино расставанья
 
Затаил и сберег любопытный и дерзостный вкус,
 
И в часы неожиданных дум, на случайном диване
 
Мнится сладостным бремя постигнутых девичьих уст.
 
Но пленительно время, и пространство неумолимо,
 
И безмерно число обаяний ночных и дневных.
 
Колдовские поля и столицы, прекрасные дамы
 
Обнимаются зреньем, дорогами окружены.
 
Жизнь и смерть обручаются: в веснах, и летах, и зимах
 
Сочетаются ветр придорожный с чернокнижием уличных плит.
 
И ушедших от нас, и поэтому только любимых,
 
Моя память спокойно, свободно и нежно хранит.
 
 
1927. Харьков   {484} 
 
  
485. «Квартира снов, где сумерки так тонки…»
 
 А.П.Ш. 
 
 
Квартира снов, где сумерки так тонки,
 
Где царствуют в душистой тишине
 
Шкафы, портреты, шляпные картонки…
 
О, вещи, надоевшие зане.
 
 
 
Да, жизнь звучала бурно, горько, звонко,
 
Но смерть близка и ныне нужно мне
 
Вскормить собаку, воспитать ребенка
 
Иль быть убитым на чужой войне.
 
 
 
Дабы простой, печальной силой плоти
 
Я послужил чужому бытию,
 
Дабы земля, в загадочном полете
 
 
 
Весну и волю малую мою,
 
Кружась в мирах безумно и устало,
 
В короткий миг любовно исчерпала.
 
 
1929. Ленинград   {485} 
 
  
486. «Вчера я умер, и меня…»
 
 
 
Вчера я умер, и меня
 
Старухи чинно обмывали,
 
Потом — толпа, и в душном зале
 
Блистали капельки огня.
 
 
 
И было очень тошно мне
 
Взирать на смертный мой декорум,
 
Внимать безмерно глупым спорам
 
О некой божеской стране.
 
 
 
И становился страшным зал
 
От пенья, ладана и плача…
 
И если б мог, я б вам сказал,
 
Что смерть свершается иначе…
 
 
 
Но мчалось солнце, шла весна,
 
Звенели деньги, пели люди,
 
И отходили от окна,
 
Случайно вспомнив о простуде.
 
 
 
Сквозь запотевшее стекло
 
Вбегал апрель крылатой ланью,
 
А в это время утекло
 
Мое посмертное сознанье.
 
 
 
И друг мой надевал пальто,
 
И день был светел, светел, светел…
 
И как я перешел в ничто —
 
Никто, конечно, не заметил.
 
 
1929. Харьков   {486} 
 
  
487. «Убийства, обыски, кочевья…»
 
 
 
 
 Возник поэт. Идет он и поет. 
 
 
 
 Е. Баратынский 
 
 
 
Убийства, обыски, кочевья,
 
Какой-то труп, какой-то ров,
 
Заиндевевшие деревья
 
Каких-то городских садов,
 
Дымок последней папиросы…
 
Воспоминания измен…
 
Светланы пепельные косы,
 
Цыганские глаза Кармен…
 
Неистовая свистопляска
 
Холодных инфернальных лет,
 
Невнятная девичья ласка…
 
Всё кончено. Возник поэт.
 
Вот я бреду прохожих мимо,
 
А сзади молвлено: чудак…
 
И это так непоправимо,
 
Нелепо так, внезапно так.
 
Постыдное второрожденье:
 
Был человек — а стал поэт.
 
Отныне незаконной тенью
 
Спешу я сам себе вослед.
 
Но бьется сердце, пухнут ноги…
 
Стремясь к далекому огню,
 
Я как-нибудь споткнусь в дороге
 
И — сам себя не догоню.
 
 
1929. Ленинград   {487}