Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

  
488. Счастье
 
 
 
Нынче суббота, получка, шабаш.
 
Отдых во царствии женщин и каш.
 
Дрогни, гитара! Бутылка, блесни
 
Милой кометой в немилые дни.
 
Слышу: ораторы звонко орут
 
Что-то смешное про волю и труд.
 
Вижу про вред алкоголя плакат,
 
Вижу, как девок берут напрокат,
 
И осязаю кувалду свою…
 
Граждане! Мы в социальном раю!
 
Мне не изменит подруга моя.
 
Черный бандит, револьвер затая,
 
Ночью моим не прельстится пальто.
 
В кашу мою мне не плюнет никто.
 
Больше не будет бессмысленных трат,
 
Грустных поэм и минорных сонат.
 
Вот оно, счастье: глубоко оно,
 
Ровное наше счастливое дно.
 
Выйду‑ка я, погрущу на луну,
 
Пару селедок потом заверну
 
В умную о равноправье статью,
 
Водки хлебну и окно разобью,
 
Крикну «долой!», захриплю, упаду,
 
Нос расшибу на классическом льду.
 
Всю истощу свою бедную прыть —
 
Чтобы хоть вечер несчастным побыть!
 
 
1929   {488} 
 
  
489. «Горсовет, ларек, а дальше…»
 
 
 
Горсовет, ларек, а дальше —
 
Возле церкви клуб.
 
В церкви — бывшей генеральши
 
Отпевают труп.
 
Стынет дохлая старуха,
 
Ни добра, ни зла.
 
По рукам мертвецким муха
 
Тихо проползла.
 
А у врат большого клуба
 
Пара тучных дев
 
Тянут молодо и грубо
 
Площадной напев:
 
«Мы на лодочке катались,
 
Золотой мой, золотой,
 
Не гребли, а целовались…»
 
«…Со святыми упокой…»
 
 
 
Церкви, клуба, жизни мимо
 
Прохожу я днесь.
 
Всё легко, всё повторимо,
 
Всё привычно здесь.
 
Как же мне не умилиться,
 
Как же не всплакнуть,
 
Поглядев на эти лица
 
И на санный путь?
 
Ты прошла, о генеральша,
 
Ты идешь, народ, —
 
Дальше, дальше, дальше, дальше,
 
Дальше — всё пройдет.
 
Дан томительный клубок нам,
 
Да святится нить…
 
Но зачем же руки к окнам
 
Рвутся — стекла бить?
 
 
1930. Харьков   {489} 
 
  
490. «В переулок, где старцы и плуты…»
 
 
 
В переулок, где старцы и плуты,
 
Где и судьбы уже не звучат,
 
Где настурции, сны и уюты
 
Недоносков, братишек, девчат,
 
 
 
Навсегда ничего не изволя —
 
Ни настурций, ни снов, ни худоб, —
 
Я хожу к тебе, милая Оля,
 
В черном теле, во вретище злоб.
 
 
 
Этот чахлый и вежливый атом —
 
Кифаред, о котором молва, —
 
Погляди пред суровым закатом,
 
Как трясется его голова.
 
 
 
Он забыл олимпийские ночи,
 
Подвязал себе тряпкой скулу,
 
Он не наш, он лишенец, он прочий,
 
Он в калошах на чистом полу.
 
 
 
Он желающий личных пособий,
 
Посетитель врачей и страхкасс…
 
Отчего ж ты в секущем ознобе
 
Не отводишь от мерзкого глаз?
 
 
 
Скоро ночь. Как гласит анероид —
 
Завтра дождик. Могила. Конец.
 
Оля будет на службе. Построит
 
Мощный блюминг напористый спец.
 
 
 
Я касался прекрасного тела,
 
Я сивуху глушил — между тем
 
Марсиасова флейта кипела
 
Над весной, над сушайшей из схем,
 
 
 
Над верховной коллизией болей,
 
Над моим угловым фонарем,
 
Надо всем, где мы с милою Олей
 
Петушимся, рыдаем и врем.
 
 
1932. Харьков   {490} 
 
  
491. «Быть может, это так и надо…»
 
 
 
Быть может, это так и надо
 
Изменится мой бренный вид
 
И комсомольская менада
 
Меня в объятья заключит.
 
И скажут про меня соседи:
 
«Он работящ, он парень свой!»
 
И в визге баб и в гуле меди
 
Я весь исчезну с головой.
 
Поверю, жалостно тупея
 
От чванных окончаний изм,
 
В убогую теодицею:
 
Безбожье, ленинизм, марксизм…
 
А может статься и другое:
 
Привязанность ко мне храня,
 
Сосед гражданственной рукою
 
Донос напишет на меня.
 
И, преодолевая робость,
 
Чуть ночь сомкнет свои края,
 
Ко мне придут содеять обыск
 
Три торопливых холуя…
 
От неприглядного разгрома
 
Посуды, книг, икон, белья,
 
Пойду я улицей знакомой
 
К порогу нового жилья
 
В сопровождении солдата,
 
Зевающего во весь рот…
 
И всё любимое когда-то
 
Сквозь память выступит, как пот.
 
Я вспомню маму, облик сада,
 
Где в древнем детстве я играл,
 
И молвлю, проходя в подвал:
 
«Быть может, это так и надо».
 
 
1932. Харьков   {491} 
 
  
492. «Совсем не хочу умирать я…»
 
 
 
Совсем не хочу умирать я,
 
Я не был еще влюблен,
 
Мне лишь снилось рыжее платье,
 
Нерасцениваемое рублем.
 
 
 
Сдвинь жестянки нелегкой жизни,
 
Заглуши эту глушь и темь
 
И живою водою брызни
 
На оплакиваемую тень.
 
 
 
В золотое входим жилье мы
 
В нашем платье родном и плохом.
 
Флирты, вызовы и котильоны
 
Покрывал расписной плафон.
 
 
 
Белоснежное покрывало
 
Покрывало вдовы грехи,
 
И зверье в лесах горевало
 
И сынки хватали верхи.
 
 
 
Мрак людских, конюшен и псарен.
 
Кавалер орденов, генерал,
 
Склеротический гневный барин
 
Здесь седьмые шкуры дирал.
 
 
 
Вихри дам, голос денег тонкий,
 
Златоплечее офицерье,
 
И, его прямые потомки,
 
Получили мы бытие.
 
 
 
И в садах двадцать первого века,
 
Где не будут сорить, штрафовать,
 
Отдохнувшего человека
 
Опечалит моя тетрадь.
 
 
 
Снова варварское смятенье…
 
И, задев его за рукав,
 
Я пройду театральной тенью,
 
Плоской тенью с дудкой в руках.
 
 
 
Ах, дуда моя, веселуха,
 
Помоги мне спросить его:
 
Разве мы выбираем брюхо
 
Для зачатия своего?
 
 
1936–1937   {492}