Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Часть 66 из 152 Информация о книге
3
  Его возила утром мама
 На трех трамваях в детский сад,
 Далеко, за заводом АМО,
 Куда Макар гонял телят.
 Где в арестантские халаты
 Часов на восемь водворят,
 Где даже самый дух халатен,
 О «тетях» и не говоря,
 Но где плывут в стеклянных кубах
 В воде общественной, ничьей
 К хвосту сходящие на убыль
 Отрезки солнечных лучей;
 Где верстаком нас приучали,
 Что труд есть труд и жизнь — труд,
 Где тунеядцев бьют вначале,
 А после в порошок сотрут;
 Где на стене, как сполох странный
 Тех неумеренных годов,
 На трех языках иностранных
 Изображалось: «Будь готов!»
 О, мы языков не учили,
 Зато известны были нам
 От Индонезии до Чили
 Вождей компартий имена.
 
 
4
  В те годы в праздники возили
 Нас по Москве грузовики,
 Где рядом с узником Бразилии
 Художники изобразили
 Керзона (нам тогда грозили,
 Как нынче, разные враги).
 На перечищенных, охрипших
 Врезались в строгие века
 Империализм, Антанта, рикши,
 Мальчишки в старых пиджаках.
 Мальчишки в довоенных валенках,
 Оглохшие от грома труб,
 Восторженные, злые, маленькие,
 Простуженные на ветру.
 Когда-нибудь в пятидесятых
 Художники от мух сопреют,
 Пока они изобразят их,
 Погибших возле речки Шпрее.
 А вы поставьте зло и косо
 Вперед стремящиеся упрямо,
 Чуть рахитичные колеса
 Грузовика системы «АМО»,
 И мальчики моей поруки
 Сквозь расстояние и изморозь
 Протянут худенькие руки
 Людям
            коммунизма.
 
 
5
  А грузовик не шел. Володя
 В окно глядел. Губу кусал.
 На улице под две мелодии
 Мальчишка маленький плясал.
 А грузовик не шел, не ехал.
 Не ехал и не шел. Тоска.
 На улице нам на потеху
 Мальчишка ходит на носках.
 И тетя Надя, их педолог,
 Сказала: «Надо полагать,
 Что выход есть и он недолог,
 И надо горю помогать.
 Мы наших кукол, между прочим,
 Посадим там, посадим тут.
 Они — буржуи, мы — рабочие,
 А революции грядут.
 Возьмите все, ребята, палки,
 Буржуи платят нам гроши;
 Организованно, без свалки
 Буржуазию сокрушим».
 Сначала кукол били чинно,
 И тех не били, кто упал,
 Но пафос бойни беспричинной
 Уже под сердце подступал.
 И били в бога и в апостола
 И в христофор-колумба-мать,
 И невзначай лупили по столу,
 Чтоб просто что-нибудь сломать.
 Володя тоже бил. Он кукле
 С размаху выбил правый глаз,
 Но вдруг ему под сердце стукнула
 Кривая ржавая игла.
 И показалось, что у куклы
 Из глаз, как студень, мозг ползет,
 И кровью набухают букли,
 И мертвечиною несет,
 И рушит черепа и блюдца,
 И лупит в темя топором
 Не маленькая революция,
 А преуменьшенный погром.
 И стало стыдно так, что с глаз бы,
 Совсем не слышать и не быть,
 Как будто ты такой, и грязный,
 И надо долго мылом мыть.
 Он бросил палку и заплакал,
 И отошел в сторонку, сел,
 И не мешал совсем. Однако
 Сказала тетя Надя всем,
 Что он неважный октябренок
 И просто лживый эгоист,
 Что он испорченный ребенок
 И буржуазный гуманист.
 (…Ах, тетя Надя, тетя Надя,
 По прозвищу «рабочий класс»,
 Я нынче раза по три на день
 Встречаю в сутолоке вас…)
 
 
6
  Домой пошли по 1-й Брестской,
 По зарастающей быльем.
 В чужих дворах с протяжным треском
 Сушилось чистое белье.
 И солнце падало на кровли
 Грибным дождем, дождем косым,
 Стекало в лужу у «Торговли
 Перепетусенко и сын».
 Володя промолчал дорогу,
 Старался не глядеть в глаза,
 Но возле самого порога,
 Сбиваясь, маме рассказал
 Про то, как избивали кукол,
 Про «буржуазный гуманист»…
 На лесенке играл «Разлуку»
 Слегка в подпитьи гармонист.
 Он так играл, корявый малый,
 В такие уходил баса,
 Что аж под сердце подымалась
 Необъяснимая слеза.
 
 
7
  А мама бросила покупки,
 Сказала, что «теряет нить»,
 Сказала, что «кошмар» и — к трубке,
 Скорее Любочке звонить.
 (Подруга детства, из удачниц,
 Из дачниц. Всё ей нипочем,
 Образчик со времен задачников,
 За некрасивым, но врачом).
 А мама, горячась и сетуя,
 Кричала Любочке: «Позор,
 Нельзя ж проклятою газетою
 Закрыть ребенку кругозор.
 Ведь у ребенка „табуль раса“
 (Да ну из фребелевских, ну ж),
 А им на эту „табуль“ — классы,
 Буржуев, угнетенных. Чушь.
 Володя! Но Володя тонкий,
 Особенный. Не то страшит.
 Ты б поглядела на ребенка —
 Он от брезгливости дрожит.
 Всё мой апостол что-то ищет.
 Ну, хватит — сад переменю.
 Ах, Надя — толстая бабища,
 Безвкуснейшая парвеню».
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница