Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

<1917>
  
Бурли, журчей
 
 
В. В. Холодной — [320]
 
Вашей стремительности
 
 
 
Чурли, журчей, бурли, журчей,
 
И как свинец
 
Ты Солнце плавь.
 
Гори жарчей, люби жарчей
 
Лесную явь,
 
Лесной игрец.
 
Не жди. Не стой.
 
Звени и пой,
 
Всем изменяй.
 
И снова пой.
 
Не стой.
 
Чурли, журчей, бурли, журчей,
 
С скалистых глыб
 
Вались со смехом
 
И в чернолапах
 
Диким эхом
 
Пугай бегущих рыб.
 
Беги и пой, разгульно пой,
 
Зови с собой
 
Играть с Судьбой.
 
В край неизвестный —
 
Там туман.
 
Тот край чудесный —
 
Там Океан.
 
Разгульно пой. Бурли, журчи
 
И солнцепадом
 
Буди сердца,
 
Гори жарчей, люби жарчей,
 
Быстрины жизни
 
Пусть помнят ярко
 
Журчея — чурля — игреца.
 
 
<1917>
  
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН [321]
   
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ГРОМОКИПЯЩИЙ КУБОК»
 
(1913)
   
Из цикла «Мороженое из сирени»
   
Мороженое из сирени!
 
 
 
Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!
 
Полпорции десять копеек, четыре копейки буше [322].
 
Сударышни, судари, надо ль? не дорого — можно без прении…
 
Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!
 
 
 
Я сливочного не имею, фисташковое все распродал…
 
Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле?
 
Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,
 
На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ [323]!
 
 
 
Сирень — сладострастья эмблема. В лилово-изнеженном крене
 
Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий пушок…
 
Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!
 
Эй, мальчик со сбитнем, попробуй! Ей-богу, похвалишь, дружок!
 
 
Сентябрь 1912
  
Это было у моря
 
Поэма-миньонет
 
 
 
Это было у моря, где ажурная пена,
 
Где встречается редко городской экипаж…
 
Королева играла — в башне замка — Шопена,
 
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.
 
 
 
Было все очень просто, было все очень мило:
 
Королева просила перерезать гранат,
 
И дала половину, и пажа истомила,
 
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.
 
 
 
А потом отдавалась, отдавалась грозово,
 
До восхода рабыней проспала госпожа…
 
Это было у моря, где волна бирюзова,
 
Где ажурная пена и соната пажа.
 
 
Февраль 1910
  
Июльский полдень
 
Синематограф
 
 
 
Элегантная коляска, в электрическом биенье,
 
Эластично шелестела по шоссейному песку;
 
В ней две девственные дамы, в быстротемпном упоенье,
 
В ало-встречном устремленье — это пчелки к лепестку.
 
 
 
А кругом бежали сосны, идеалы равноправий,
 
Плыло небо, пело солнце, кувыркался ветерок,
 
И под шинами мотора пыль дымилась, прыгал гравий,
 
Совпадала с ветром птичка на дороге без дорог…
 
 
 
У ограды монастырской столбенел зловеще инок,
 
Слыша в хрупоте коляски звуки «нравственных пропаж»
 
И, с испугом отряхаясь от разбуженных песчинок,
 
Проклинал безвредным взором шаловливый экипаж.
 
 
 
Хохот, свежий точно море, хохот, жаркий точно кратер,
 
Лился лавой из коляски, остывая в выси сфер,
 
Шелестел молниеносно под колесами фарватер,
 
И пьянел вином восторга поощряемый шофер.
 
 
1910
  
Из цикла «эгофутуризм»
   
Эпилог
 
1
 
 
Я, гений Игорь Северянин,
 
Своей победой упоен:
 
Я повсеградно оэкранен!
 
Я повсесердно утвержден!
 
 
 
От Баязета [324] к Порт-Артуру
 
Черту упорную провел.
 
Я покорил литературу!
 
Взорлил, гремящий, на престол!
 
 
 
Я — год назад — сказал: «Я буду!» [325]
 
Год отсверкал, и вот — я есть!
 
Среди друзей я зрил Иуду,
 
Но не его отверг, а — месть.
 
 
 
«Я одинок в своей задаче!» —
 
Прозренно я провозгласил.
 
Они пришли ко мне, кто зрячи,
 
И, дав восторг, не дали сил.
 
 
 
Нас стало четверо, [326] но сила
 
Моя, единая, росла.
 
Она поддержки не просила
 
И не мужала от числа.
 
 
 
Она росла в своем единстве,
 
Самодержавна и горда, —
 
И, в чаровом самоубийстве,
 
Шатнулась в мой шатер орда…
 
 
 
От снегоскалого гипноза
 
Бежали двое [327] в тлен болот;
 
У каждого в плече заноза. —
 
Зане болезнен беглых взлет.
 
 
 
Я их приветил: я умею
 
Приветить всё, — божи, Привет!
 
Лети, голубка, смело к змею!
 
Змея, обвей орла в ответ!