Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

1912
  
Айя-София
 
 
 
Айя-София [249], — здесь остановиться
 
Судил господь народам и царям!
 
Ведь купол твой, по слову очевидца,
 
Как на цепи, подвешен к небесам.
 
 
 
И всем векам — пример Юстиниана [250],
 
Когда похитить для чужих богов
 
Позволила эфесская Диана [251]
 
Сто семь зеленых мраморных столбов.
 
 
 
Но что же думал твой строитель щедрый,
 
Когда, душой и помыслом высок,
 
Расположил апсиды и экседры [252],
 
Им указав на запад и восток?
 
 
 
Прекрасен храм, купающийся в мире,
 
И сорок окон — света торжество.
 
На парусах [253], под куполом, четыре
 
Архангела — прекраснее всего.
 
 
 
И мудрое сферическое зданье
 
Народы и века переживет,
 
И серафимов гулкое рыданье
 
Не покоробит темных позолот.
 
 
1912
 
Остроумова-Лебедева А. П.
 
Весенний мотив
 
Цветная гравюра на дереве. 1904
 
Государственная Третьяковская галерея
 
  
Петербургские строфы
 
 
 
Над желтизной правительственных зданий
 
Кружилась долго мутная метель,
 
И правовед [254] опять садится в сани,
 
Широким жестом запахнув шинель.
 
 
 
Зимуют пароходы. На припеке
 
Зажглось каюты толстое стекло,
 
Чудовищна, — как броненосец в доке, —
 
Россия отдыхает тяжело.
 
 
 
А над Невой — посольства полумира,
 
Адмиралтейство, солнце, тишина!
 
И государства жесткая порфира,
 
Как власяница грубая, бедна.
 
 
 
Тяжка обуза северного сноба —
 
Онегина старинная тоска;
 
На площади Сената — вал сугроба,
 
Дымок костра и холодок штыка…
 
 
 
Черпали воду ялики, и чайки
 
Морские посещали склад пеньки,
 
Где, продавая сбитень или сайки,
 
Лишь оперные бродят мужики.
 
 
 
Летит в туман моторов вереница.
 
Самолюбивый, скромный пешеход,
 
Чудак Евгений [255], бедности стыдится,
 
Бензин вдыхает и судьбу клянет!
 
 
1913
  
Адмиралтейство
 
 
 
В столице северной томится пыльный тополь,
 
Запутался в листве прозрачный циферблат,
 
И в темной зелени фрегат или акрополь
 
Сияет издали, воде и небу брат.
 
 
 
Ладья воздушная и мачта-недотрога,
 
Служа линейкою преемникам Петра,
 
Он учит: красота — не прихоть полубога,
 
А хищный глазомер простого столяра.
 
 
 
Нам четырех стихий приязненно господство,
 
Но создал пятую свободный человек.
 
Не отрицает ли пространства превосходство
 
Сей целомудренно построенный ковчег?
 
 
 
Сердито лепятся капризные медузы,
 
Как плуги брошены, ржавеют якоря;
 
И вот разорваны трех измерений узы,
 
И открываются всемирные моря.
 
 
1913
  
Кинематограф [256]
 
 
 
Кинематограф. Три скамейки.
 
Сантиментальная горячка.
 
Аристократка и богачка
 
В сетях соперницы-злодейки.
 
 
 
Не удержать любви полета:
 
Она ни в чем не виновата!
 
Самоотверженно, как брата,
 
Любила лейтенанта флота.
 
 
 
А он скитается в пустыне,
 
Седого графа сын побочный.
 
Так начинается лубочный
 
Роман красавицы графини.
 
 
 
И в исступленье, как гитана [257],
 
Она заламывает руки.
 
Разлука. Бешеные звуки
 
Затравленного фортепьяно.
 
 
 
В груди доверчивой и слабой
 
Еще достаточно отваги
 
Похитить важные бумаги
 
Для неприятельского штаба.
 
 
 
И по каштановой аллее
 
Чудовищный мотор несется.
 
Стрекочет лента, сердце бьется
 
Тревожнее и веселее.
 
 
 
В дорожном платье, с саквояжем,
 
В автомобиле и в вагоне,
 
Она боится лишь погони,
 
Сухим измучена миражем.
 
 
 
Какая горькая нелепость:
 
Цель не оправдывает средства!
 
Ему — отцовское наследство,
 
А ей — пожизненная крепость!
 
 
1913
  
«Есть иволги в лесах, и гласных долгота…»
 
 
 
Есть иволги в лесах, и гласных долгота —
 
В тонических стихах единственная мера.
 
Но только раз в году бывает разлита
 
В природе длительность, как в метрике Гомера.
 
 
 
Как бы цезурою зияет этот день:
 
Уже с утра покой и трудные длинноты;
 
Волы на пастбище, и золотая лень
 
Из тростника извлечь богатство целой ноты.
 
 
1914
  
Посох [258]
 
 
 
Посох мой — моя свобода,
 
Сердцевина бытия,
 
Скоро ль истиной народа
 
Станет истина моя?
 
 
 
Я земле не поклонился
 
Прежде, чем себя нашел,
 
Посох взял, развеселился
 
И в далекий Рим пошел.
 
 
 
А снега на черных пашнях
 
Не растают никогда,
 
И печаль моих домашних
 
Мне по-прежнему чужда.
 
 
 
Снег растает на утесах,
 
Солнцем истины палим.
 
Прав народ, вручивший посох
 
Мне, увидевшему Рим!