Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

Часть 72 из 102 Информация о книге
1908
  «Нежнее нежного…»
   Нежнее нежного
 Лицо твое,
 Белее белого
 Твоя рука,
 От мира целого
 Ты далека,
 И все твое —
 От неизбежного.
 
  От неизбежного
 Твоя печаль,
 И пальцы рук
 Неостывающих,
 И тихий звук
 Неунывающих
 Речей,
 И даль
 Твоих очей.
 
 
1909
  «На бледно-голубой эмали…»
   На бледно-голубой эмали,
 Какая мыслима в апреле,
 Березы ветви поднимали
 И незаметно вечерели.
 
  Узор отточенный и мелкий,
 Застыла тоненькая сетка,
 Как на фарфоровой тарелке
 Рисунок, вычерченный метко, —
 
  Когда его художник милый
 Выводит на стеклянной тверди,
 В сознании минутной силы,
 В забвении печальной смерти.
 
 
1909
  «Есть целомудренные чары…»
   Есть целомудренные чары, —
 Высокий лад, глубокий мир,
 Далёко от эфирных лир
 Мной установленные лары.
 
  У тщательно обмытых ниш
 В часы внимательных закатов
 Я слушаю моих пенатов
 Всегда восторженную тишь.
 
  Какой игрушечный удел,
 Какие робкие законы
 Приказывает торс точеный
 И холод этих хрупких тел!
 
  Иных богов не надо славить:
 Они как равные с тобой,
 И, осторожною рукой,
 Позволено их переставить.
 
 
1909
  «Дано мне тело — что мне делать с ним…»
   Дано мне тело — что мне делать с ним,
 Таким единым и таким моим?
 
  За радость тихую дышать и жить
 Кого, скажите, мне благодарить?
 
  Я и садовник, я же и цветок,
 В темнице мира я не одинок.
 
  На стекла вечности уже легло
 Мое дыхание, мое тепло.
 
  Запечатлеется на нем узор,
 Неузнаваемый с недавних пор.
 
  Пускай мгновения стекает муть, —
 Узора милого не зачеркнуть.
 
 
1909
  «Невыразимая печаль…»
   Невыразимая печаль
 Открыла два огромных глаза,
 Цветочная проснулась ваза
 И выплеснула свой хрусталь.
 
  Вся комната напоена
 Истомой — сладкое лекарство!
 Такое маленькое царство
 Так много поглотило сна.
 
  Немного красного вина,
 Немного солнечного мая, —
 И, тоненький бисквит ломая,
 Тончайших пальцев белизна.
 
 
1909
  «Ни о чем не нужно говорить…»
   Ни о чем не нужно говорить,
 Ничему не следует учить,
 
  И печальна так и хороша
 Темная звериная душа:
 
  Ничему не хочет научить,
 Не умеет вовсе говорить
 
  И плывет дельфином молодым
 По седым пучинам мировым.
 
 
1909
  «Когда удар с ударами встречается…»
   Когда удар с ударами встречается,
 И надо мною роковой,
 Неутомимый маятник качается
 И хочет быть моей судьбой,
 
  Торопится и грубо остановится,
 И упадет веретено, —
 И невозможно встретиться, условиться,
 И уклониться не дано.
 
  Узоры острые переплетаются,
 И, все быстрее и быстрей,
 Отравленные дротики взвиваются
 В руках отважных дикарей…
 
 
1910
  «Медлительнее снежный улей…»
   Медлительнее снежный улей,
 Прозрачнее окна хрусталь,
 И бирюзовая вуаль
 Небрежно брошена на стуле.
 
  Ткань, опьяненная собой,
 Изнеженная лаской света,
 Она испытывает лето,
 Как бы не тронута зимой.
 
  И если в ледяных алмазах
 Струится вечности мороз,
 Здесь — трепетание стрекоз
 Быстроживущих, синеглазых.
 
 
1910
  Раковина
   Быть может, я тебе не нужен,
 Ночь; из пучины мировой,
 Как раковина без жемчужин,
 Я выброшен на берег твой.
 
  Ты равнодушно волны пенишь
 И несговорчиво поешь,
 Но ты полюбишь, ты оценишь
 Ненужной раковины ложь.
 
  Ты на песок с ней рядом ляжешь,
 Оденешь ризою своей,
 Ты неразрывно с нею свяжешь
 Огромный колокол зыбей,
 
  И хрупкой раковины стены,
 Как нежилого сердца дом,
 Наполнишь шепотами пены,
 Туманом, ветром и дождем…
 
 
1911
  Пешеход
   Я чувствую непобедимый страх
 В присутствии таинственных высот.
 Я ласточкой доволен в небесах,
 И колокольни я люблю полет!
 
  И, кажется, старинный пешеход,
 Над пропастью, на гнущихся мостках,
 Я слушаю, как снежный ком растет
 И вечность бьет на каменных часах.
 
  Когда бы так! Но я не путник тот,
 Мелькающий на выцветших листах,
 И подлинно во мне печаль поет.
 
  Действительно, лавина есть в горах!
 И вся моя душа — в колоколах,
 Но музыка от бездны не спасет!
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница