Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

1914
  
«Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»
 
 
 
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
 
Я список кораблей прочел до середины:
 
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
 
Что над Элладою когда-то поднялся.
 
 
 
Как журавлиный клин в чужие рубежи, —
 
На головах царей божественная пена, —
 
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
 
Что Троя вам одна, ахейские мужи?
 
 
 
И море, и Гомер — все движется любовью.
 
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
 
И море черное, витийствуя, шумит
 
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
 
 
1915
  
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «TRISTIA» [259]
 
(1922)
   
Зверинец
 
 
 
Отверженное слово «мир»
 
В начале оскорбленной эры, —
 
Светильник в глубине пещеры
 
И воздух горных стран — эфир,
 
Эфир, которым не сумели,
 
Не захотели мы дышать.
 
Козлиным голосом опять
 
Поют косматые свирели.
 
 
 
Пока ягнята и волы
 
На тучных пастбищах водились
 
И дружелюбные садились
 
На плечи сонных скал орлы, —
 
Германец выкормил орла,
 
И лев британцу покорился,
 
И галльский гребень появился
 
Из петушиного хохла.
 
 
 
А ныне завладел дикарь
 
Священной палицей Геракла,
 
И черная земля иссякла,
 
Неблагодарная, как встарь.
 
Я палочку возьму сухую,
 
Огонь добуду из нее,
 
Пускай уходит в ночь глухую
 
Мной всполошенное зверье!
 
 
 
Петух и лев, широкохмурый
 
Орел и ласковый медведь, —
 
Мы для войны построим клеть,
 
Звериные пригреем шкуры!
 
А я пою вино времен —
 
Источник речи италийской,
 
И в колыбели праарийской
 
Славянский и германский лен!
 
 
 
Италия, тебе не лень
 
Тревожить Рима колесницы,
 
С кудахтаньем домашней птицы
 
Перелетев через плетень?
 
И ты, соседка, не взыщи, —
 
Орел топорщится и злится:
 
Что, если для твоей пращи
 
Холодный камень не годится?
 
 
 
В зверинце заперев зверей,
 
Мы успокоимся надолго,
 
И станет полноводней Волга
 
И рейнская струя светлей, —
 
И умудренный человек
 
Почтит невольно чужестранца,
 
Как полубога, буйством танца
 
На берегах великих рек.
 
 
1916
  
Декабрист
 
 
 
«Тому свидетельство языческий сенат, —
 
Сии дела не умирают!»
 
Он раскурил чубук и запахнул халат,
 
А рядом в шахматы играют.
 
 
 
Честолюбивый сон он променял на сруб
 
В глухом урочище Сибири,
 
И вычурный чубук у ядовитых губ,
 
Сказавших правду в скорбном мире.
 
 
 
Шумели в первый раз германские дубы,
 
Европа плакала в тенетах,
 
Квадриги черные вставали на дыбы
 
На триумфальных поворотах.
 
 
 
Бывало, голубой в стаканах пунш горит.
 
С широким шумом самовара
 
Подруга рейнская тихонько говорит,
 
Вольнолюбивая гитара.
 
 
 
«Еще волнуются живые голоса
 
О сладкой вольности гражданства!»
 
Но жертвы не хотят слепые небеса:
 
Вернее труд и постоянство.
 
 
 
Все перепуталось, и некому сказать,
 
Что, постепенно холодея,
 
Все перепуталось, и сладко повторять:
 
Россия, Лета, Лорелея.
 
 
1917
  
«Золотистого меда струя из бутылки текла…» [260]
 
 
 
Золотистого меда струя из бутылки текла
 
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
 
«Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
 
Мы совсем не скучаем», — и через плечо поглядела.
 
 
 
Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни
 
Сторожа и собаки, — идешь — никого не заметишь.
 
Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни,
 
Далеко в шалаше голоса — не поймешь, не ответишь.
 
 
 
После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,
 
Как ресницы — на окнах опущены темные шторы.
 
Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
 
Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.
 
 
 
Я оказал: «Виноград, как старинная битва, живет,
 
Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке,
 
В каменистой Тавриде наука Эллады, — и вот
 
Золотых десятин благородные, ржавые грядки».
 
 
 
Ну а в комнате белой, как прялка, стоит тишина.
 
Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
 
Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, —
 
Не Елена, другая — как долго она вышивала?
 
 
 
Золотое руно, где же ты, золотое руно?
 
Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,
 
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
 
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
 
 
1917
  
МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН [261]
   
ИЗ СБОРНИКА «СТИХОТВОРЕНИЯ. 1900–1910»
 
(1910)
   
Из раздела «Годы странствий»
   
Пустыня
 
 
 
Монмартр… Внизу ревет Париж —
 
Коричневато-серый, синий…
 
Уступы каменистых крыш
 
Слились в равнины темных линий.
 
То купол зданья, то собор
 
Встает из синего тумана.
 
И в ветре чуется простор
 
Волны соленой океана…
 
Но мне мерещится порой,
 
Как дальних дней воспоминанье,
 
Пустыни вечной и немой
 
Ненарушимое молчанье.
 
Раскалена, обнажена,
 
Под небом, выцветшим от зноя,
 
Весь день без мысли и без сна
 
В полубреду лежит она,
 
И нет движенья, нет покоя…
 
Застывший зной. Устал верблюд.
 
Пески. Извивы желтых линий.
 
Миражи бледные встают —
 
Галлюцинации Пустыни.
 
И в них мерещатся зубцы
 
Старинных башен. Из тумана
 
Горят цветные изразцы
 
Дворцов и храмов Тамерлана.
 
И тени мертвых городов
 
Уныло бродят по равнине
 
Неостывающих песков,
 
Как вечный бред больной Пустыни.
 
 
 
Царевна в сказке, — словом властным
 
Степь околдованная спит,
 
Храня проклятой жабы вид
 
Под взглядом солнца злым и страстным.
 
Но только мертвый зной спадет
 
И брызнет кровь лучей с заката —
 
Пустыня вспыхнет, оживет,
 
Струями пламени объята.
 
Вся степь горит — и здесь, и там,
 
Полна огня, полна движений,
 
И фиолетовые тени
 
Текут по огненным полям.
 
Да одиноко городища
 
Чернеют жутко средь степей:
 
Забытых дел, умолкших дней
 
Ненарушимые кладбища.
 
И тлеет медленно закат,
 
Усталый конь бодрее скачет,
 
Копыта мерно говорят,
 
Степной джюсан звенит и плачет.
 
Пустыня спит, и мысль растет…
 
И тихо все во всей пустыне:
 
Широкий звездный небосвод,
 
Да аромат степной полыни…