Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

* * *
 
 
Читатель, за вопрос нескромный извини:
 
Скажи, ты помнишь ли те дни, [199]
 
Когда везде толпы народа
 
Гудели, как шмели
 
У меда:
 
«Свобода!»
 
«Свобода!» —
 
А дела до конца не довели.
 
На радостях, забыв о старом,
 
Обмякли перед вольным даром.
 
Читатель, если ты один из тех шмелей,
 
Сам на себя пеняй и сам себя жалей, —
 
А мне тебя не жаль. Польстившись на подарок,
 
Что заслужил, то получи:
 
Заместо сотенной свечи —
 
Копеечный огарок.
 
 
1913
  
Клоп
 
 
 
Жил-был на свете клоп. И жил мужик Панкрат.
 
Вот как-то довелось им встретиться случайно.
 
Клоп рад был встрече чрезвычайно;
 
Панкрат — не слишком рад.
 
А надо вам сказать: судьба свела их вместе,
 
Не помню точно — где,
 
Не то в суде,
 
Не то в присутственном каком-то важном месте.
 
Кругом — чины да знать. Нарядная толпа
 
Изнемогает в кривотолках.
 
Панкрат и без того сидел как на иголках, —
 
А тут нелегкая несет еще клопа!
 
Взобравшись ловко по обоям
 
К Панкрату на рукав, клоп этаким героем
 
Уселся на руку и шарит хоботком.
 
От злости наш Панкрат позеленел весь даже:
 
«Ах черт, и ты туда же
 
Кормиться мужиком!» —
 
И со всего размаху
 
Хлоп дядя по клопу свободною рукой.
 
 
 
Мир праху
 
И вечный упокой!
 
 
* * *
 
 
Читатель, отзовись: не помер ты со страху?
 
А я — ни жив ни мертв. Наморщив потный лоб,
 
Сижу, ужасною догадкой потрясенный:
 
Ну что, как этот клоп —
 
Казенный?
 
 
1913
  
Ерши и вьюны [200]
 
 
 
Слоняяся без дела
 
В реке средь камышей,
 
Компания вьюнов случайно налетела
 
На общий сбор ершей.
 
(«Случайно», говорю, а может — «не случайно»?)
 
Ерши решали тайно,
 
Как им со щукою вести дальнейший бой?
 
Каких товарищей избрать в Совет ершиный
 
Для руководства всей борьбой
 
И управления общиной?
 
Достойных выбрали. «Все любы вам аль нет?
 
«Все любы!» — «Bce!» — «Проголосуем».
 
«Согласны, что и подписуем».
 
«Позвольте! Как же так? Уж утвержден Совет? —
 
Пищит какой-то вьюн. — Да я ж не подписался!»
 
«Ты к нам откуда притесался? —
 
Кричат ерши. —
 
Не шебарши!»
 
«Чего — не шебарши? Вьюны, чай, тоже рыбы.
 
Вы на собрание и нас позвать могли бы.
 
Есть промеж нас, вьюнов, почище вас умы.
 
Со щукой боремся и мы».
 
«Вы?!» — «Чем напрасно горячиться
 
Да подыматься на дыбы,
 
Вам у вьюнов бы поучиться
 
Культурным способам борьбы».
 
«Каким?» — «Сноровке и терпенью.
 
Уметь мелькнуть неслышной тенью,
 
Где попросить, где погрозить,
 
Где аргументом поразить, —
 
Зря не казать своих колючек,
 
Колючки — это уж старо!»
 
 
* * *
 
 
«Постой! Наплел ты закорючек.
 
Да у вьюнов-то есть перо?»
 
«Есть». — «Без колючек всё?» — «Вестимо».
 
«Тогда… плывите, братцы, мимо!»
 
 
1913
  
Май
 
 
 
Подмяв под голову пеньку,
 
Рад первомайскому деньку,
 
Батрак Лука дремал на солнцепеке.
 
«Лука, — будил его хозяин, — а Лука!
 
Ты что ж? Всерьез? Аль так, валяешь дурака?
 
С чего те вздумалось валяться, лежебоке?
 
Ну, полежал и будет. Ась?
 
Молчишь. Оглох ты, что ли?
 
Ой, парень, взял себе ты, вижу, много воли.
 
Ты думаешь, что я не поглядел вчерась,
 
Какую прятал ты листовку?
 
Опять из города! Опять про забастовку?
 
Всё голь фабричная… У, распроклятый сброд…
 
Деревня им нужна… Мутить простой народ…
 
«Ма-ев-ка!» Знаем мы маевку.
 
За что я к пасхе-то купил тебе поддевку?
 
За что?.. Эх, брат Лука!..
 
Эх, милый, не дури… Одумайся… пока…
 
Добром прошу… Потом ужо не жди поблажки…
 
Попробуешь, скотина, каталажки!
 
До стражника подать рукой!»
 
Тут что-то сделалось с Лукой.
 
Вскочил, побагровел. Глаза горят, как свечи.
 
«Хозяин! — вымолвил. — Запомни… этот… май!.. —
 
И, сжавши кулаки и разминая плечи,
 
Прибавил яростно: — Слышь? Лучше не замай!!»
 
 
1914
  
Из цикла «Басни Эзопа» [201]
   
Плакальщицы [202]
 
 
 
Лишившись дочери любимой, Антигоны,
 
Богач Филон, как должно богачу
 
(Не скареду, я то́ сказать хочу),
 
Устроил пышные на редкость похороны.
 
«О матушка, скажи, как это понимать? —
 
В смущенье молвила сквозь слезы дочь вторая. —
 
Сестре-покойнице ужели не сестра я
 
И ты — не мать,
 
Что убиваться так по ней мы не умеем,
 
Как эти женщины, чужие нам обеим?
 
Их скорбь так велика
 
И горе — очевидно,
 
Что мне становится обидно:
 
Зачем они сюда пришли издалека
 
При нас оплакивать им чуждую утрату?»
 
«Никак, — вздохнула мать, — ты, дочь моя, слепа?
 
Ведь это — плакальщиц наемная толпа.
 
Чьи слезы куплены за дорогую плату!»