Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

1903
  
Юлий Цезарь [37]
 
 
 
Они кричат: за нами право!
 
Они клянут: ты бунтовщик,
 
Ты поднял стяг войны кровавой,
 
На брата брата ты воздвиг!
 
 
 
Но вы, что́ сделали вы с Римом,
 
Вы, консулы, и ты, сенат!
 
О вашем гнете нестерпимом
 
И камни улиц говорят!
 
 
 
Вы мне твердите о народе,
 
Зовете охранять покой,
 
Когда при вас Милон и Клодий
 
На площадях вступают в бой!
 
 
 
Вы мне кричите, что не смею
 
С сенатской волей спорить я,
 
Вы, Рим предавшие Помпею
 
Во власть секиры и копья!
 
 
 
Хотя б прикрыли гроб законов
 
Вы лаврами далеких стран!
 
Но что же! Римских легионов
 
Значки — во храмах у парфян!
 
 
 
Давно вас ждут в родном Эребе [38]!
 
Вы — выродки былых времен!
 
Довольно споров. Брошен жребий.
 
Плыви, мой конь, чрез Рубикон!
 
 
<Август 1905>
 
Добужинский М. В.
 
Гримасы города.
 
Акварель, гуашь. 1908.
 
Государственная Третьяковская галерея.
 
  
Паломникам свободы
 
 
 
Свои торжественные своды
 
Из-за ограды вековой
 
Вздымал к простору Храм Свободы,
 
Затерянный в тайге глухой.
 
 
 
Сюда, предчувствием томимы,
 
К угрюмо запертым дверям,
 
Сходились часто пилигримы
 
Возжечь усердно фимиам.
 
 
 
И, плача у заветной двери,
 
Не смея прикоснуться к ней,
 
Вновь уходили — той же вере
 
Учить, как тайне, сыновей.
 
 
 
И с гулом рухнули затворы,
 
И дрогнула стена кругом,
 
И вот уже горят, как взоры,
 
Все окна храма торжеством.
 
 
 
Так что ж, с испугом и укором,
 
Паломники иных времен
 
Глядят, как зарево над бором
 
Весь заливает небосклон.
 
 
1905
  
Довольным [39]
 
 
 
Мне стыдно ваших поздравлений,
 
Мне страшно ваших гордых слов!
 
Довольно было унижений
 
Пред ликом будущих веков!
 
 
 
Довольство ваше — радость стада,
 
Нашедшего клочок травы.
 
Быть сытым — больше вам не надо,
 
Есть жвачка — и блаженны вы!
 
 
 
Прекрасен, в мощи грозной власти,
 
Восточный царь Ассаргадон
 
И океан народной страсти,
 
В щепы дробящий утлый трон!
 
 
 
Но ненавистны полумеры,
 
Не море, а глухой канал,
 
Не молния, а полдень серый,
 
Не агора́ [40], а общий зал.
 
 
 
На этих всех, довольных малым,
 
Вы, дети пламенного дня,
 
Восстаньте смерчем, смертным шквалом,
 
Крушите жизнь — и с ней меня!
 
 
18 октября 1905
  
Грядущие гунны
 
 
Топчи их рай, Аттила. [41]
 
Вяч. Иванов
 
 
 
Где вы, грядущие гунны,
 
Что тучей нависли над миром!
 
Слышу ваш топот чугунный
 
По еще не открытым Памирам.
 
 
 
На нас ордой опьянелой
 
Рухните с темных становий —
 
Оживить одряхлевшее тело
 
Волной пылающей крови.
 
 
 
Поставьте, невольники воли,
 
Шалаши у дворцов, как бывало,
 
Всколосите веселое поле
 
На месте тронного зала.
 
 
 
Сложите книги кострами,
 
Пляшите в их радостном свете,
 
Творите мерзость во храме, —
 
Вы во всем неповинны, как дети!
 
 
 
А мы, мудрецы и поэты,
 
Хранители тайны и веры,
 
Унесем зажженные светы
 
В катакомбы, в пустыни, в пещеры.
 
 
 
И что́, под бурей летучей,
 
Под этой грозой разрушений
 
Сохранит играющий Случай
 
Из наших заветных творений?
 
 
 
Бесследно все сгибнет, быть может,
 
Что ведомо было одним нам,
 
Но вас, кто меня уничтожит,
 
Встречаю приветственным гимном.
 
 
<Осень 1904,
30 июля — 10 августа 1905>
  
Фонарики [42]
 
 
 
Столетия — фонарики! о, сколько вас во тьме,
 
На прочной нити времени, протянутой в уме!
 
Огни многообразные, вы тешите мой взгляд…
 
То яркие, то тусклые фонарики горят.
 
Сверкают, разноцветные, в причудливом саду,
 
В котором, очарованный, и я теперь иду.
 
Вот пламенники красные — подряд по десяти.
 
Ассирия! Ассирия! мне мимо не пройти!
 
Хочу полюбоваться я на твой багряный свет:
 
Цветы в крови, трава в крови, и в небе красный след.
 
А вот гирлянда желтая квадратных фонарей.
 
Египет! сила странная в неяркости твоей!
 
Пронизывает глуби все твой беспощадный луч
 
И тянется властительно с земли до хмурых туч.
 
Но что горит высоко там и что слепит мой взор?
 
Над озером, о Индия, застыл твой метеор.
 
Взнесенный, неподвижен он, в пространствах — брат звезде,
 
Но пляшут отражения, как змеи, по воде.
 
Широкая, свободная, аллея вдаль влечет,
 
Простым, но ясным светочем украшен строгий вход.
 
Тебя ли не признаю я, святой Периклов век!
 
Ты ясностью, прекрасностью победно мрак рассек!
 
Вхожу: все блеском залито, все сны воплощены,
 
Все краски, все сверкания, все тени сплетены!
 
О Рим, свет ослепительный одиннадцати чаш:
 
Ты — белый, торжествующий, ты нам родной, ты наш!
 
Век Данте — блеск таинственный, зловеще золотой…
 
Лазурное сияние, о Леонардо, — твой!..
 
Большая лампа Лютера — луч, устремленный вниз…
 
Две маленькие звездочки, век суетных маркиз…
 
Сноп молний — Революция! За ним громадный шар,
 
О, ты! век девятнадцатый, беспламенный пожар!
 
И вот стою ослепший я, мне дальше нет дорог,
 
А сумрак отдаления торжественен и строг.
 
К сырой земле лицом припав, я лишь могу глядеть,
 
Как вьется, как сплетается огней мелькнувших сеть.
 
Но вам молюсь, безвестные! еще в ночной тени
 
Сокрытые, не жившие, грядущие огни!