Вся моя жизнь: стихотворения, воспоминания об отце

  
Больному отцу на чужбине
 
 
 
Ночь и день сменяются украдкой,
 
Ночь и день, как капли на стекле.
 
Не уйдешь от скучного порядка,
 
Не уйдешь от скуки на земле.
 
 
 
Утомленным, воспаленным взглядом
 
Звезд растущих ты не разглядишь;
 
Голоса и четкий шепот рядом
 
Точат изнывающую тишь.
 
 
 
И усталость мутная, большая
 
Заслоняет время впереди.
 
Только сны яснее вырастают,
 
Как взволнованная боль в груди.
 
 
 
Так нисходит радость человечья
 
— Даже словом ты ее не тронь —
 
На твои опущенные плечи,
 
На твою бессильную ладонь.
 
 
  
1935–1949
   
ИСЦЕЛЕНИЕ
 
 
 
Мы забываем о грусти.
 
Наши мысли легки
 
У лиловатого устья
 
Многоводной реки.
 
 
 
Дальше закинем лёсы
 
С мягких песчаных круч.
 
В небе пройдут колеса
 
Круглых и четких туч.
 
 
 
Вести летят из залива
 
В шелесте птичьих стай.
 
Мы охраняем ревниво
 
Берега светлый край.
 
 
 
Где-то были печали,
 
Слезы ели глаза.
 
Где-то мы умирали
 
Тысячу лет назад.
 
 
 
Тысяча километров
 
В легкий легла пролет.
 
Чтоб приморского ветра
 
Свежий встретить приход.
 
 
 
Канули старые страны,
 
Брошена жизнь на слом.
 
Мы исцеляем раны
 
Новым живым теплом.
 
 
(«Меч». 5–7.1.1937)
 
  
В Риге («Я — случайная гостья в веселой студеной стране…»)
 
 
 
Я — случайная гостья в веселой студеной стране.
 
Осыпаются ровные дни голубым снегопадом.
 
Рассыпается ночь в переливчивом звоне саней.
 
Поцелуй на морозе, и сторожа крик за оградой.
 
 
 
Цепенеют и кружатся мысли в веселом снегу.
 
Это было когда-то. И так же белеют равнины.
 
Церкви купол из ваты и дрожь застывающих губ.
 
Мягкий скрип половиц и трескучая печка в гостиной.
 
 
 
Это — то же, что детские звонкие сны до утра,
 
Окон белый узор. Перекличка пронзительных галок.
 
Если это и сон, — все равно: это было вчера.
 
Счастье, здравствуй! — Я здесь, и тебя я узнала…
 
 
(Рига, декабрь 1937 «Русские записки». 1938. № 11)
 
  
Актриса
 
 
 
Огромный занавес упал,
 
И было просто воскресенье
 
От темноты зловещих зал.
 
От неизбежного смятенья.
 
 
 
Тебе твой облик возвращен
 
Твоим опять знакомым смехом,
 
И только душен гулкий звон
 
И плеск привычного успеха.
 
 
 
От взглядов, обжигавших зря,
 
Еще колени тяжелеют,
 
И ты кулис проходишь ряд
 
В дыханьи полотна и клея.
 
 
 
И вот опять спокоен мир,
 
Мир, от которого бежала,
 
С нетерпеливыми людьми,
 
С землей и небом — без начала.
 
 
 
И неожиданно поймешь
 
Для всех незримо и невнятно,
 
Когда в последний раз сотрешь
 
С лица запудренные пятна,
 
 
 
Что ночь прошла и ты — одна,
 
Спокойный ход часов нарушен.
 
Опустошенная до дна,
 
Ты тщетно расплескала душу.
 
 
(Прага, июль 1935)
 
  
ПОСВЯЩЕНИЕ(Моей матери)
 
 
 
Был странным сумраком пронизан,
 
Как сквозняком осенним, дом,
 
И страх, стекая по карнизам,
 
За серым исходил стеклом.
 
 
 
И только лиц знакомых пятна
 
Мне улыбались, уходя,
 
Шепча обрывки слов, невнятных
 
В тревожном шорохе дождя.
 
 
 
И я сказала плача: — Мама,
 
Не уходи; мне долго ждать. —
 
Поникли тени в тусклых рамах,
 
И маятник метнулся вспять.
 
 
 
А этим утром — исцеленье
 
От темных тягостных утрат.
 
На окнах розовые тени
 
Стадами солнечных ягнят.
 
 
 
А в горле песенка простая:
 
Ты не ушла. И птичья трель.
 
И белым голубем слетает
 
Письмо на смятую постель.
 
 
(Рига, сентябрь 1936 «Меч». 26.VI.1938)
 
  
Памяти моего отца
 
 
 
Ты ушел. Не откроются двери.
 
Тих и темен последний твой дом.
 
Неизведанных верст не измерить.
 
Не поведать о самом больном.
 
 
 
Не мечтать о немыслимой встрече
 
И принять неизбежность разлук.
 
Я не плачу. Не ляжет на плечи
 
Тень усталых и ласковых рук.
 
 
 
Но как сон к моему изголовью
 
Ты подходишь, по-новому тих,
 
И своею огромной любовью
 
Согреваешь как солнце мой стих.
 
 
  
«В халате белом. Глаз не отвести…»
 
 
 
В халате белом. Глаз не отвести
 
От рук, или от губ — не все равно ли? —
 
(И для меня настанет этот час.)
 
Не крикнуть, в холоде спокойных глаз
 
Читая приговор, незыблемый — до боли —
 
Все мысли преградив и все пути.
 
А эта комната (палата, кабинет)…
 
По-старому удушлив здесь порядок;
 
Как будто все — как было на земле.
 
Все так же воробьи судачат о тепле;
 
(Как странно: больше воробьев не надо!
 
Тепла и неба тоже больше нет.)
 
О, боль, о, удивленье без границ:
 
И я? Я — тоже? Тоже? — Неужели?
 
И жалости неистовый прилив —
 
К себе, к земле; но, руки опустив
 
(Они, как сердце, сразу опустели),
 
Все вдруг понять и пасть покорно ниц.
 
 
(1.5.1938. Рига)