Посвящается вам

  
Державин
 
 
 
Запах столетнего меда,
 
слова и золота вязь…
 
Оды державинской мода
 
снова в цене поднялась.
 
 
 
Сколько ценителей тонких,
 
сколько приподнятых крыл!..
 
Видишь, как зреет в потомках
 
имя твое, Гавриил?
 
 
 
Будто под светом вечерним
 
встало оно из земли…
 
Вот ведь и книжные черви
 
справиться с ним не смогли.
 
 
 
Стоит на миг оглянуться,
 
встретиться взором с тобой —
 
слышно: поэты клянутся
 
кровью твоей голубой.
 
 
 
Мнился уже обреченным
 
утлый огарок свечи…
 
Золото резче на черном.
 
Музыка звонче в ночи.
 
 
 
Гуще толпа у порога,
 
тверже под ними земля…
 
Нет, их не так уж и много.
 
Да ведь и всё от нуля.
 
 
  
«Приносит письма письмоносец…»
 
 
М. Козакову
 
* * *
 
 
Приносит письма письмоносец
 
о том, что Пушкин — рогоносец.
 
Случилось это в девятнадцатом столетье.
 
Да, в девятнадцатом столетье
 
влетели в окна письма эти,
 
и наши предки в них купались, словно дети.
 
 
 
Еще далече до дуэли.
 
В догадках ближние дурели.
 
Все созревало, как нарыв на теле… Словом,
 
еще последний час не пробил,
 
но скорбным был арапский профиль,
 
как будто создан был художником Лунёвым.
 
 
 
Я знаю предков по картинкам,
 
но их пристрастье к поединкам —
 
не просто жажда проучить и отличиться,
 
но в кажущейся жажде мести
 
преобладало чувство чести,
 
чему с пеленок пофартило им учиться.
 
 
 
Загадочным то время было:
 
в понятье чести что входило?
 
Убить соперника и распрямиться сладко?
 
Но если дуло грудь искало,
 
ведь не убийство их ласкало…
 
И это все для нас еще одна загадка.
 
 
 
И прежде чем решать вопросы
 
про сплетни, козни и доносы
 
и расковыривать причины тайной мести,
 
давайте-ка отложим это
 
и углубимся в дух поэта,
 
поразмышляем о достоинстве и чести.
 
 
  
«Читаю мемуары разных лиц…»
 
* * *
 
 
Читаю мемуары разных лиц.
 
Сопоставляю прошлого картины,
 
что удается мне не без труда.
 
Из вороха распавшихся страниц
 
соорудить пытаюсь мир единый,
 
а из тряпья одежки обветшалой —
 
блистательный ваш облик, господа.
 
Из полусгнивших кружев паутины —
 
вдруг аромат антоновки лежалой,
 
какие-то деревни, города,
 
а в них — разлуки, встречи, имянины,
 
родная речь и свадеб поезда;
 
сражения, сомнения, проклятья,
 
и кринолины, и крестьянок платья…
 
Как медуница перед розой алой —
 
фигуры ваших женщин, господа…
 
И не хватает мелочи, пожалуй,
 
чтоб слиться с этим миром навсегда.
 
 
  
Дерзость, или разговор перед боем
 
 
 
— Господин лейтенант, что это вы хмуры?
 
Аль не по сердцу вам ваше ремесло?
 
— Господин генерал, вспомнились амуры —
 
не скажу, чтобы мне с ними не везло.
 
 
 
— Господин лейтенант, нынче не до шашней:
 
скоро бой предстоит, а вы всё про баб!
 
— Господин генерал, перед рукопашной
 
золотые деньки вспомянуть хотя б.
 
 
 
— Господин лейтенант, не к добру все это!
 
Мы ведь здесь для того, чтобы побеждать…
 
— Господин генерал, будет нам победа,
 
да придется ли мне с вами пировать?
 
 
 
— На полях, лейтенант, кровию политых,
 
расцветет, лейтенант, славы торжество…
 
— Господин генерал, слава для убитых,
 
а живому нужней женщина его.
 
 
 
— Черт возьми, лейтенант, да что это с вами!
 
Где же воинский долг, ненависть к врагу?!..
 
— Господин генерал, посудите сами:
 
я и рад бы приврать, да вот не могу…
 
 
 
— Ну гляди, лейтенант, каяться придется!
 
Пускай счеты с тобой трибунал сведет…
 
— Видно, так, генерал: чужой промахнется,
 
а уж свой в своего всегда попадет.
 
 
  
«Черный ворон сквозь белое облако глянет…»
 
* * *
 
 
Черный ворон сквозь белое облако глянет —
 
значит, скоро кровавая музыка грянет.
 
В генеральском мундире стоит дирижер,
 
перед ним — под машинку остриженный хор.
 
У него — руки в белых перчатках.
 
Песнопенье, знакомое с давешних пор,
 
возникает из слов непечатных.
 
 
 
Постепенно вступают штыки и мортиры —
 
значит, скоро по швам расползутся мундиры,
 
значит, скоро сподобимся есть за двоих,
 
забывать мертвецов и бояться живых,
 
прикрываться истлевшею рванью…
 
Лишь бы только не спутать своих и чужих,
 
то проклятья, то гимны горланя.
 
 
 
Разыгрался на славу оркестр допотопный.
 
Все наелись от пуза музыки окопной.
 
Дирижер дирижера спешит заменить.
 
Те, что в поле вповалку (прошу извинить),
 
с того ворона взоров не сводят,
 
и кого хоронить, и кому хоронить —
 
непонятно… А годы уходят.
 
 
 
Все кончается в срок. Лишней крови хватает.
 
Род людской ведь не сахар: авось не растает.
 
Двое живы (покуда их вексель продлен),
 
третий (лишний, наверно) в раю погребен,
 
и земля словно пух под лопатой…
 
А над ними с прадедовых самых времен —
 
черный ворон, во всем виноватый.