Посвящается вам

  
Старый король
 
 
 
В поход на чужую страну собирался король.
 
Ему королева мешок сухарей насушила
 
и старую мантию так аккуратно зашила,
 
дала ему пачку махорки и в тряпочке соль.
 
 
 
И руки свои королю положила на грудь,
 
сказала ему, обласкав его взором лучистым:
 
«Получше их бей, а не то прослывешь пацифистом,
 
и пряников сладких отнять у врага не забудь!»
 
 
 
И видит король — его войско стоит средь двора:
 
пять грустных солдат, пять веселых солдат и ефрейтор.
 
Сказал им король: «Не страшны нам ни пресса, ни ветер!
 
Врага мы побьем и с победой придем, и ура!»
 
 
 
И вот отгремело прощальных речей торжество.
 
В походе король свою армию переиначил:
 
веселых солдат интендантами сразу назначил,
 
а грустных оставил в солдатах — авось ничего.
 
 
 
Представьте себе, наступили победные дни.
 
Пять грустных солдат не вернулись из схватки военной,
 
ефрейтор, морально нестойкий, женился на пленной,
 
но пряников целый мешок захватили они.
 
 
 
Играйте, оркестры! Звучите, и песни и смех!
 
Минутной печали не стоит, друзья, предаваться:
 
ведь грустным солдатам нет смысла в живых оставаться,
 
и пряников, кстати, всегда не хватает на всех.
 
 
1961
  
«Мне не хочется писать…»
 
* * *
 
 
Мне не хочется писать
 
ни стихов, ни прозы,
 
хочется людей спасать,
 
выращивать розы.
 
 
 
Плещется июльский жар,
 
воском оплывает,
 
первой розы красный шар
 
в небо уплывает.
 
 
 
Раскрываются цветы
 
сквозь душные травы
 
из пчелиной суеты
 
для чести и славы.
 
 
 
За окном трещит мороз
 
дикий, оголтелый —
 
расцветает сад из роз
 
на бумаге белой.
 
 
 
Пышет жаром злая печь,
 
лопаются плитки,
 
соскользают с гордых плеч
 
лишние накидки.
 
 
 
И впадают невпопад
 
то в смех, а то в слезы
 
то березы аромат,
 
то дыханье розы.
 
 
 
То раскидистая тень,
 
то крови кипенье,
 
рифма «лень» и рифма «пень»
 
пенье и терпенье…
 
 
  
«По какой реке твой корабль плывет…»
 
* * *
 
 
По какой реке твой корабль плывет
 
до последних дней из последних сил?
 
Когда главный час мою жизнь прервет,
 
вы же спросите: для чего я жил?
 
 
 
Буду я стоять перед тем судом —
 
голова в огне, а душа в дыму…
 
Моя родина — мой последний дом,
 
все грехи твои на себя приму.
 
 
 
Средь стерни и роз, среди войн и слез
 
все твои грехи на себе я нес.
 
Может, жизнь моя и была смешна,
 
но кому-нибудь и она нужна.
 
 
  
Дунайская фантазия
 
 
Оле
 
 
 
Как бы мне сейчас хотелось в Вилкове вдруг очутиться!
 
Там — каналы, там — гондолы, гондольеры.
 
Очутиться, позабыться, от печалей отшутиться:
 
ими жизнь моя отравлена без меры.
 
 
 
Там побеленные стены и фундаменты цветные,
 
а по стенам плющ клубится для оправы.
 
И лежат на солнцепеке безопасные, цепные,
 
показные, пожилые волкодавы.
 
 
 
Там у пристани танцуют жок, а может быть, сиртаки:
 
сыновей своих в солдаты провожают.
 
Всё надеются: сгодятся для победы, для атаки,
 
а не хватит — сколько надо, нарожают.
 
 
 
Там опять для нас с тобою дебаркадер домом служит.
 
Мы гуляем вдоль Дуная, рыбу удим.
 
И объятья наши жарки, и над нами ангел кружит
 
и клянется нам, что счастливы мы будем.
 
 
 
Как бы мне сейчас хотелось очутиться в том, вчерашнем,
 
быть влюбленным и не думать о спасенье,
 
пить вино из черных кружек, хлебом заедать домашним,
 
чтоб смеялась ты и плакала со всеми.
 
 
 
Как бы мне сейчас хотелось ускользнуть туда, в начало,
 
к тем ребятам уходящим приобщиться.
 
И с тобою так расстаться у дунайского причала,
 
чтоб была еще надежда воротиться.
 
 
  
«От нервов ли, от напряженья…»
 
* * *
 
 
От нервов ли, от напряженья,
 
от жизни, что вся наугад,
 
мне слышится крови движенье,
 
как будто далекий набат.
 
 
 
Мне слышится пламени рокот.
 
Пожар полыхает земной.
 
И тут ни багры не помогут,
 
ни струи воды ледяной.
 
 
 
Сокрытый от праведных взоров,
 
разлит, словно море, в душе,
 
и бравая брань брандмайоров,
 
увы, бесполезна уже.
 
 
 
Он с каждой минутой все пуще,
 
все явственней он и слышней
 
над лесом, над лугом, над пущей,
 
над улицей жизни моей.
 
 
  
«Сижу на опушке лесной…»
 
* * *
 
 
Сижу на опушке лесной,
 
гляжу на цветы луговые.
 
Вот венчик ромашки резной,
 
ее лепестки роковые.
 
 
 
Отсчитаны нечет и чет,
 
и силы земные початы,
 
и грозное время течет,
 
не зная ни сна, ни пощады.
 
 
 
Вот знойный горит горицвет.
 
Осоки блистанье стальное…
 
В душе моей горе и свет,
 
а там уж — и все остальное.