Посвящается вам

1957
  
«Строка из старого стиха слывет ненастоящей…»
 
* * *
 
 
Строка из старого стиха слывет ненастоящей:
 
она растрачена уже да и к мольбам глуха.
 
Мне строчка новая нужна какая-нибудь послаще,
 
чтоб начиналось из нее течение стиха.
 
 
 
Текут стихи на белый свет из темени кромешной,
 
из всяких горестных сует, из праздников души.
 
Не извратить бы вещий смысл иной строкой поспешной.
 
Все остальное при тебе — мужайся и пиши.
 
 
 
Нисходит с неба благодать на кущи и на рощи,
 
струится дым из очага… И колея в снегу…
 
Мне строчка новая нужна какая-нибудь попроще,
 
а уж потом я сам ее украшу, как смогу.
 
 
 
Текут стихи на белый свет, и нету им замены,
 
и нет конца у той реки, пока есть белый свет.
 
Не о победе я молю: победы все надменны,
 
а об удаче я молю, с которой спроса нет.
 
 
 
Пугает тайною своей ночное бездорожье,
 
но избежать той черной мглы, наверно, не дано…
 
Мне строчка новая нужна какая-нибудь построже,
 
чтоб с ней предстать перед Тобой мне не было б грешно.
 
 
 
Текут стихи на белый свет рекою голубою
 
сквозь золотые берега в серебряную даль.
 
За каждый крик, за каждый вздох заплачено любовью —
 
ее все меньше с каждым днем, и этого не жаль.
 
 
  
«Как наш двор ни обижали — он в классической поре…»
 
* * *
 
 
Как наш двор ни обижали — он в классической поре.
 
С ним теперь уже не справиться, хоть он и безоружен.
 
Там Володя во дворе,
 
его струны в серебре,
 
его пальцы золотые, голос его нужен.
 
 
 
Как с гитарой ни боролись — распалялся струнный звон.
 
Как вино стихов ни портили — все крепче становилось.
 
Кто сначала вышел вон,
 
кто потом украл вагон —
 
все теперь перемешалось, все объединилось.
 
 
 
Может, кто и ныне снова хрипоте его не рад,
 
может, кто намеревается подлить в стихи елея…
 
Ведь и песни не горят,
 
они в воздухе парят,
 
чем им делают больнее — тем они сильнее.
 
 
 
Что ж печалиться напрасно: нынче слезы лей не лей,
 
но запомним хорошенечко и повод, и причину…
 
Ведь мы воспели королей
 
от Таганки до Филей,
 
пусть они теперь поэту воздают по чину.
 
 
  
«Ну чем тебе потрафить, мой кузнечик?..»
 
 
Ю. Киму
 
* * *
 
 
Ну чем тебе потрафить, мой кузнечик?
 
Едва твой гимн пространства огласит,
 
прислушаться — он от скорбей излечит,
 
а вслушаться — из мертвых воскресит.
 
 
 
Какой струны касаешься прекрасной,
 
что тотчас за тобой вступает хор
 
таинственный, возвышенный и страстный
 
твоих зеленых братьев и сестер?
 
 
 
Какое чудо обещает скоро
 
слететь на нашу землю с высоты,
 
что так легко, в сопровожденье хора,
 
так звонко исповедуешься ты?
 
 
 
Ты тоже из когорты стихотворной,
 
из нашего бессмертного полка.
 
Кричи и плачь. Авось твой труд упорный
 
потомки не оценят свысока.
 
 
 
Поэту настоящему спасибо,
 
руке его, безумию его
 
и голосу, когда, взлетев до хрипа,
 
он неба достигает своего.
 
 
  
«Под Мамонтовкой жгут костры…»
 
* * *
 
 
Под Мамонтовкой жгут костры
 
бродяги иль студенты…
 
Ах, годы детства так пестры,
 
как кадры киноленты!
 
 
 
Еще не найдена стезя
 
меж адом и меж раем,
 
и все пока в живых друзья,
 
и мы в войну играем.
 
 
 
Еще придет пора разлук
 
и жажда побороться.
 
Еще все выпадет из рук —
 
лишь мелочь подберется.
 
 
 
Но это все потом, потом,
 
когда-нибудь, быть может.
 
И нету сведений о том,
 
что Время нам предложит.
 
 
 
Еще придет тот главный час
 
с двенадцатым ударом,
 
когда добром помянут нас
 
и проклянут задаром.
 
 
 
Еще повеет главный час
 
разлукой ледяною,
 
когда останутся у нас
 
лишь крылья за спиною.
 
 
  
«Я выдумал музу Иронии…»
 
* * *
 
 
Я выдумал музу Иронии
 
для этой суровой земли.
 
Я дал ей владенья огромные:
 
пари, усмехайся, шали.
 
 
 
Зевеса надменные дочери,
 
ценя первородство свое,
 
каких бы там умниц ни корчили —
 
не стоят гроша без нее.
 
 
  
«Шарманка старая крутилась…»
 
* * *
 
 
Шарманка старая крутилась,
 
катилось жизни колесо.
 
Я пил вино за вашу милость
 
и за минувшее за все.
 
 
 
За то, что в прошлом не случилось
 
на бранном поле помереть,
 
а что разбилось — то разбилось,
 
зачем осколками звенеть?
 
 
 
Шарманщик был в пальто потертом,
 
он где-то в музыке витал.
 
Моим ладоням, к вам простертым,
 
значенья он не придавал.
 
 
 
Я вас любил, но клялся прошлым,
 
а он шарманку обнимал,
 
моим словам, земным и пошлым,
 
с тоской рассеянной внимал.
 
 
 
Текла та песня как дорога,
 
последних лет не торопя.
 
Все звуки были в ней от бога —
 
ни жалкой нотки от себя.
 
 
 
Но падали слова убого,
 
живую музыку губя:
 
там было лишь одно от бога,
 
все остальное — от себя.