Посвящается вам

1964
  
Из фронтового дневника
 
 
 
В этом поле осколки как розги
 
по ногам атакующих бьют.
 
И колючие ржавые розы
 
в этом поле со звоном цветут.
 
 
 
И идет, не пристроившись к строю,
 
и задумчиво тычется в пыль
 
днем и ночью, верста за верстою
 
рядовой одноногий Костыль.
 
 
 
У полковника Смерти ошибки:
 
недостача убитых в гробах —
 
у солдат неземные улыбки
 
расцветают на пыльных губах.
 
 
 
Скоро-скоро случится такое:
 
уцелевший средь боя от ран,
 
вдруг запросит любви и покоя
 
удалой капитан Барабан.
 
 
 
И не зная, куда и откуда,
 
он пойдет, как ослепший на свет…
 
«Неужели вы верите в чудо?!» —
 
поперхнется поручик Кларнет.
 
 
 
Прав ли он, тот Кларнет изумленный,
 
возвышая свой голос живой
 
над годами уже не зеленой,
 
похоронной, сожженной травой?
 
 
 
Прав ли он, усомнившись в покое,
 
разрушая надежду окрест?..
 
Он, бывало, кричал не такое
 
под какой-нибудь венский оркестр.
 
 
 
Мы еще его вспомним, наверно,
 
где-то рядом с войною самой,
 
как он пел откровенно и нервно…
 
Если сами вернемся домой.
 
 
 
Мы еще его вспомним-помянем,
 
как передний рубеж и обоз…
 
Если сами до света дотянем,
 
не останемся здесь, среди роз.
 
 
  
«От войны войны не ищут…»
 
* * *
 
 
От войны войны не ищут.
 
У войны слепой расчет:
 
там чужие пули рыщут,
 
там родная кровь течет.
 
 
 
Пулька в золотой сорочке
 
со свинцовым животом…
 
Нет на свете злей примочки,
 
да кого спросить о том?
 
 
 
Всем даруется победа,
 
не взаправду — так в душе.
 
Каждый смотрит на соседа,
 
а соседа нет уже.
 
 
 
Нас ведь создал бог для счастья
 
каждого в своем краю.
 
Отчего ж глухие страсти
 
злобно сводят нас в бою?
 
 
 
Вот и прерван век недолгий,
 
и летят со всех сторон
 
письма, словно треуголки
 
Бонапартовых времен.
 
 
  
«Земля изрыта вкривь и вкось…»
 
* * *
 
 
Земля изрыта вкривь и вкось.
 
Ее, сквозь выстрелы и пенье,
 
я спрашиваю: «Как терпенье?
 
Хватает? Не оборвалось
 
выслушивать все наши бредни
 
о том, кто первый, кто последний?»
 
 
 
Она мне шепчет горячо:
 
«Я вас жалею, дурачье.
 
Пока вы топчетесь в крови,
 
пока друг другу глотки рвете,
 
я вся в тревоге и в заботе.
 
Изнемогаю от любви.
 
 
 
Зерно спалите — морем трав
 
взойду над мором и разрухой,
 
чтоб было чем наполнить брюхо,
 
покуда спорите, кто прав…»
 
 
 
Мы все — трибуны, смельчаки,
 
все для свершений народились,
 
а для нее — озорники,
 
что попросту от рук отбились.
 
 
 
Мы для нее как детвора,
 
что средь двора друг друга валит
 
и всяк свои игрушки хвалит…
 
Какая глупая игра!
 
 
  
«Все утрясается мало-помалу…»
 
 
В Женеве установлен памятник генералу Дюфуру, не пролившему ни одной капли солдатской крови.
 
* * *
 
 
Все утрясается мало-помалу,
 
чтобы ожить в поминанье людском.
 
Невоевавшему генералу
 
памятник ставят в саду городском.
 
 
 
О генерал, не видны твои козни,
 
бранные крики твои не слышны.
 
Что-то таится в любви этой поздней
 
к невоевавшему богу войны.
 
 
 
В прошлое бронзовым глазом уставясь
 
сквозь пепелища, проклятья и дым,
 
как ты презрел эту тайную зависть
 
к многим воинственным братьям своим?
 
 
 
Или клинки в поединках ослабли?
 
Или душой, генерал, изнемог?
 
Крови солдатской не пролил ни капли,
 
скольких кормильцев от смерти сберег!
 
 
 
Как же ты, сын кровожадного века,
 
бросив перчатку железной войне,
 
ангелом бился за жизнь человека,
 
если и нынче она не в цене!
 
 
 
Я не к тому ведь, что прочие страны
 
зря воспевают победы свои,
 
но согласитесь: приятны и странны
 
в этом краю вожделенья сии.
 
 
 
Может быть, в беге столетий усталых
 
тоже захочется праведней жить,
 
может, и мы о своих генералах,
 
о генерал, будем так же судить.
 
 
  
Медсестра Мария
 
 
 
А что я сказал медсестре Марии,
 
когда обнимал ее?
 
— Ты знаешь, а вот офицерские дочки
 
на нас, на солдат, не глядят.
 
 
 
А поле клевера было под нами,
 
тихое, как река.
 
И волны клевера набегали,
 
и мы качались на них.
 
 
 
И Мария, раскинув руки,
 
плыла по этой реке.
 
И были черными и бездонными
 
голубые ее глаза.
 
 
 
И я сказал медсестре Марии,
 
когда наступил рассвет:
 
— Нет, ты представь: офицерские дочки
 
на нас и глядеть не хотят.