Посвящается вам

1966
  
Письмо к маме
 
 
 
Ты сидишь на нарах посреди Москвы.
 
Голова кружится от слепой тоски.
 
На окне — намордник, воля — за стеной,
 
ниточка порвалась меж тобой и мной.
 
За железной дверью топчется солдат…
 
Прости его, мама: он не виноват,
 
он себе на душу греха не берет —
 
он не за себя ведь — он за весь народ.
 
 
 
Следователь юный машет кулаком.
 
Ему так привычно звать тебя врагом.
 
За свою работу рад он попотеть…
 
Или ему тоже в камере сидеть?
 
В голове убогой — трехэтажный мат…
 
Прости его, мама: он не виноват,
 
он себе на душу греха не берет —
 
он не за себя ведь — он за весь народ.
 
 
 
Чуть за Красноярском — твой лесоповал.
 
Конвоир на фронте сроду не бывал.
 
Он тебя прикладом, он тебя пинком,
 
чтоб тебе не думать больше ни о ком.
 
Тулуп на нем жарок, да холоден взгляд.
 
Прости его, мама: он не виноват,
 
он себе на душу греха не берет —
 
он не за себя ведь — он за весь народ.
 
 
 
Вождь укрылся в башне у Москвы-реки.
 
У него от страха паралич руки.
 
Он не доверяет больше никому,
 
словно сам построил для себя тюрьму.
 
Всё ему подвластно, да опять не рад…
 
Прости его, мама: он не виноват,
 
он себе на душу греха не берет —
 
он не за себя ведь — он за весь народ.
 
 
1975
  
«Стоит задремать немного…»
 
* * *
 
 
Стоит задремать немного,
 
сразу вижу Самого.
 
Рядом, по ранжиру строго,
 
собутыльнички его.
 
 
 
Сталин трубочку раскурит —
 
станут листья опадать.
 
Сталин бровь свою нахмурит —
 
трем народам не бывать.
 
 
 
Что ничтожный тот комочек
 
перед ликом всей страны?
 
А усы в вине намочит —
 
все без удержу пьяны.
 
 
 
Вот эпоха всем эпохам!
 
Это ж надо — день ко дню,
 
пусть не сразу, пусть по крохам,
 
обучала нас вранью.
 
 
 
И летал усатый сокол,
 
целый мир вгоняя в дрожь.
 
Он народ ценил высоко,
 
да людей не ставил в грош.
 
 
 
Нет, ребята, вы не правы
 
в объясненьи прошлых драм,
 
будто он для нашей славы
 
нас гонял по лагерям.
 
 
 
С его именем ходили
 
(это правда) на врага,
 
но ведь и друг дружку били
 
(если правда дорога).
 
 
 
А дороги чем мостили?
 
А за все платили чем?
 
Слишком быстро все простили,
 
позабыли между тем…
 
 
 
Нет, ребята, хоть упрямы
 
демонстрации любви,
 
но следы минувшей драмы
 
все равно у нас в крови.
 
 
 
Чем история богата,
 
тем и весь народ богат…
 
Нет, вы знаете, ребята,
 
Сталин очень виноват.
 
 
1961
  
«Ну что, генералиссимус прекрасный…»
 
 
Ю. Карякин
 
* * *
 
 
Ну что, генералиссимус прекрасный,
 
потомки, говоришь, к тебе пристрастны?
 
Их ни угомонить, ни упросить…
 
Одни тебя мордуют и поносят,
 
другие все малюют, и возносят,
 
и молятся, и жаждут воскресить.
 
 
 
Ну что, генералиссимус прекрасный?
 
Лежишь в земле на площади на Красной…
 
Уж не от крови ль красная она,
 
которую ты пригоршнями пролил,
 
пока свои усы блаженно холил,
 
Москву обозревая из окна?
 
 
 
Ну что, генералиссимус прекрасный?
 
Твои клешни сегодня безопасны —
 
опасен силуэт твой с низким лбом.
 
Я счета не веду былым потерям,
 
но, пусть в своем возмездье и умерен,
 
я не прощаю, помня о былом.
 
 
1981
  
«Собрался к маме — умерла…»
 
* * *
 
 
Собрался к маме — умерла,
 
к отцу хотел — а он расстрелян,
 
и тенью черного орла горийского
 
весь мир застелен.
 
 
 
И, измаравшись в той тени,
 
нажравшись выкриков победных,
 
вот что хочу спросить у бедных,
 
пока еще бедны они:
 
 
 
собрался к маме — умерла,
 
к отцу подался — застрелили…
 
Так что ж спросить-то позабыли,
 
верша великие дела:
 
отец и мать нужны мне были?..
 
…В чем философия была?
 
 
1983
  
«Не слишком-то изыскан вид за окнами…»
 
* * *
 
 
Не слишком-то изыскан вид за окнами,
 
пропитан гарью и гнилой водой.
 
Вот город, где отца моего кокнули.
 
Стрелок тогда был слишком молодой.
 
 
 
Он был обучен и собой доволен.
 
Над жертвою в сомненьях не кружил.
 
И если не убит был алкоголем,
 
то, стало быть, до старости дожил.
 
 
 
И вот теперь на отдыхе почетном
 
внучат лелеет и с женой в ладу.
 
Прогулки совершает шагом четким
 
и вывески читает на ходу.
 
 
 
То в парке, то на рынке, то в трамвае
 
как равноправный дышит за спиной.
 
И зла ему никто не поминает,
 
и даже не обходят стороной.
 
 
 
Иные времена, иные лица.
 
И он со всеми как навеки слит.
 
И у него в бумажнике — убийца
 
пригрелся и усами шевелит.
 
 
 
И, на тесемках пестрых повисая,
 
гитары чьи-то в полночи бренчат,
 
а он все смотрит, смотрит, не мигая,
 
на круглые затылочки внучат.