Посвящается вам

  
«В день рождения подарок преподнес я сам себе…»
 
* * *
 
 
В день рождения подарок преподнес я сам себе.
 
Сын потом возьмет, озвучит и сыграет на трубе.
 
Сочинилось как-то так, само собою
 
что-то среднее меж песней и судьбою.
 
 
 
Я сижу перед камином, нарисованным в углу,
 
старый пудель растянулся под ногами на полу.
 
Пусть труба, сынок, мелодию сыграет…
 
Что из сердца вышло — быстро не сгорает.
 
 
 
Мы плывем ночной Москвою между небом и землей.
 
Кто-то балуется рядом черным пеплом и золой.
 
Лишь бы только в суете не доигрался…
 
Или зря нам этот век, сынок, достался?
 
 
 
Что ж, играй, мой сын кудрявый, ту мелодию в ночи,
 
пусть ее подхватят следом и другие трубачи.
 
Нам не стоит этой темени бояться,
 
но счастливыми не будем притворяться.
 
 
  
«У Спаса на кружке забыто наше детство…»
 
* * *
 
 
У Спаса на кружке забыто наше детство.
 
Что видится теперь в раскрытое окно?
 
Все меньше мест в Москве, где можно нам погреться,
 
все больше мест в Москве, где пусто и темно.
 
 
 
Мечтали зло унять и новый мир построить,
 
построить новый мир, иную жизнь начать.
 
Все меньше мест в Москве, где есть о чем поспорить,
 
все больше мест в Москве, где есть о чем молчать.
 
 
 
Куда-то все спешит надменная столица,
 
с которою давно мы перешли на «вы»…
 
Все меньше мест в Москве, где помнят наши лица,
 
все больше мест в Москве, где и без нас правы.
 
 
  
«Былое нельзя воротить, и печалиться не о чем…»
 
* * *
 
 
Былое нельзя воротить, и печалиться не о чем,
 
у каждой эпохи свои подрастают леса…
 
А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем
 
поужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа.
 
 
 
Теперь нам не надо по улицам мыкаться ощупью.
 
Машины нас ждут, и ракеты уносят нас вдаль…
 
А все-таки жаль, что в Москве больше нету извозчиков,
 
хотя б одного, и не будет отныне… А жаль.
 
 
 
Я кланяюсь низко познания морю безбрежному,
 
разумный свой век, многоопытный век свой любя…
 
А все-таки жаль, что кумиры нам снятся по-прежнему
 
и мы до сих пор все холопами числим себя.
 
 
 
Победы свои мы ковали не зря и вынашивали,
 
мы все обрели: и надежную пристань, и свет…
 
А все-таки жаль — иногда над победами нашими
 
встают пьедесталы, которые выше побед.
 
 
 
Москва, ты не веришь слезам — это время проверило.
 
Железное мужество, сила и стойкость во всем…
 
Но если бы ты в наши слезы однажды поверила,
 
ни нам, ни тебе не пришлось бы грустить о былом.
 
 
 
Былое нельзя воротить… Выхожу я на улицу.
 
И вдруг замечаю: у самых Арбатских ворот
 
извозчик стоит, Александр Сергеич прогуливается…
 
Ах, нынче, наверное, что-нибудь произойдет.
 
 
1964
  
Краткая автобиография
 
 
 
Не укрыть, не утаить, а напротив, пусть несмело,
 
тайну сердца, тайну жизни вам доверить я хотел,
 
откровенный свой рассказ прерывая то и дело,
 
ночь пока не отгорела, дождь пока не отшумел.
 
 
 
Но за этот подвиг мой без притворства и коварства
 
и за это вдохновенье без расчета и вранья
 
слишком горькая на вкус, как напрасное лекарство,
 
эта поздняя надежда отказалась от меня.
 
 
 
И осталось, как всегда, непрочитанное что-то
 
в белой книге ожиданий, в черной книге праздных дел…
 
Тонких листьев октября позолота. Жить охота,
 
жизнь пока не облетела, свет пока не отгорел.
 
 
  
Мой отец
 
 
 
Он был худощав и насвистывал старый, давно позабытый мотив,
 
и к жесткому чубчику ежеминутно его пятерня прикасалась.
 
Он так и запомнился мне на прощанье, к порогу лицо обратив,
 
а жизнь быстротечна, да вот бесконечной ему почему-то казалась.
 
 
 
Его расстреляли на майском рассвете, и вот он уже далеко.
 
Все те же леса, водопады, дороги и запах акации острый.
 
А кто-то ж кричал «Не убий!» одинокий… И в это поверить легко,
 
но бредили кровью и местью святою все прочие братья и сестры.
 
 
 
И время отца моего молодого печальный развеяло прах,
 
и нету надгробья, и памяти негде над прахом склониться рыдая.
 
А те, что виновны в убийстве, и сами давно уже все в небесах.
 
И там, в вышине, их безвестная стая кружится, редея и тая.
 
 
 
В учебниках школьных покуда безмолвны и пуля, и пламя, и плеть,
 
но чье-то перо уже пишет и пишет о том, что пока безымянно.
 
И нам остается, пока суд да дело, не грезить, а плакать и петь.
 
И слезы мои солоны и горючи. И голос прекрасен… Как странно!
 
 
1987
  
«Убили моего отца…»
 
* * *
 
 
Убили моего отца
 
ни за понюшку табака.
 
Всего лишь капелька свинца —
 
зато как рана глубока!
 
 
 
Он не успел, не закричал,
 
лишь выстрел треснул в тишине.
 
Давно тот выстрел отзвучал,
 
но рана та еще во мне.
 
 
 
Как эстафету прежних дней
 
сквозь эти дни ее несу.
 
Наверно, и подохну с ней,
 
как с трехлинейкой на весу.
 
 
 
А тот, что выстрелил в него,
 
готовый заново пальнуть,
 
он из подвала своего
 
домой поехал отдохнуть.
 
 
 
И он вошел к себе домой
 
пить водку и ласкать детей,
 
он — соотечественник мой
 
и брат по племени людей.
 
 
 
И уж который год подряд,
 
презревши боль былых утрат,
 
друг друга братьями зовем
 
и с ним в обнимку мы живем.