Посвящается вам

  
Воспоминание о Дне Победы
 
 
 
Была пора, что входит в кровь, и помнится, и снится.
 
Звенел за Сретенкой трамвай, светало на Мясницкой.
 
Еще пожар не отгудел, да я отвоевал
 
в те дни, когда в Москве еще Арбат существовал.
 
 
 
Живые бросились к живым, и было правдой это,
 
любили женщину одну — она звалась Победа.
 
Казалось всем, что всяк уже навек отгоревал
 
в те дни, когда в Москве еще Арбат существовал.
 
 
 
Он нашей собственностью был, и мы клялись Арбатом.
 
Еще не знали, кто кого объявит виноватым.
 
Как будто нас девятый вал отныне миновал
 
в те дни, когда в Москве еще Арбат существовал.
 
 
 
Какие слезы на асфальт из круглых глаз катились,
 
когда на улицах Москвы в обнимку мы сходились —
 
и тот, что пули избежал, и тот, что наповал,—
 
в те дни, когда в Москве еще Арбат существовал.
 
 
  
«Поздравьте меня, дорогая: я рад, что остался в живых…»
 
* * *
 
 
Поздравьте меня, дорогая: я рад, что остался в живых,
 
сгорая в преддверии рая средь маршалов и рядовых,
 
когда они шумной толпою, в сиянии огненных стрел,
 
влекли и меня за собою… Я счастлив, что там не сгорел.
 
 
 
Из хроник, прочитанных мною, в которых — судьба и душа,
 
где теплится пламя былое условно, почти не дыша,
 
являются мне не впервые, как будто из чащи густой,
 
то флаги любви роковые, то знаки надежды пустой,
 
 
 
то пепел, то кровь, а то слезы — житейская наша река.
 
Лишь редкие красные розы ее украшают слегка.
 
И так эта реченька катит, и так не устала катить,
 
что слез никаких и не хватит, чтоб горечь утрат оплатить.
 
 
 
Судьба ли меня защитила, собою укрыв от огня!
 
Какая-то тайная сила всю жизнь охраняла меня.
 
И так все сошлось, дорогая: наверно, я там не сгорел,
 
чтоб выкрикнуть здесь, догорая, про то, что другой не успел.
 
 
  
«Ах, что-то мне не верится, что я, брат, воевал…»
 
* * *
 
 
Ах, что-то мне не верится, что я, брат, воевал.
 
А может, это школьник меня нарисовал:
 
я ручками размахиваю, я ножками сучу,
 
и уцелеть рассчитываю, и победить хочу.
 
 
 
Ах, что-то мне не верится, что я, брат, убивал.
 
А может, просто вечером в кино я побывал?
 
И не хватал оружия, чужую жизнь круша,
 
и руки мои чистые, и праведна душа.
 
 
 
Ах, что-то мне не верится, что я не пал в бою.
 
А может быть, подстреленный, давно живу в раю,
 
и кущи там, и рощи там, и кудри по плечам…
 
А эта жизнь прекрасная лишь снится по ночам.
 
 
  
«После дождичка небеса просторны…»
 
* * *
 
 
После дождичка небеса просторны,
 
голубей вода, зеленее медь.
 
В городском саду — флейты да валторны.
 
Капельмейстеру хочется взлететь.
 
 
 
Ах, как помнятся прежние оркестры,
 
не военные, а из мирных лет!
 
Расплескалася в улочках окрестных
 
та мелодия… А поющих нет.
 
 
 
С нами женщины. Все они красивы.
 
И черемуха — вся она в цвету.
 
Может, жребий нам выпадет счастливый:
 
снова встретимся в городском саду.
 
 
 
Но из прошлого, из былой печали,
 
как ни сетую, как там ни молю,
 
проливается черными ручьями
 
эта музыка прямо в кровь мою.
 
 
  
Душевный разговор с сыном
 
 
 
Мой сын, твой отец — лежебока и плут
 
из самых на этом веку.
 
Ему не знакомы ни молот, ни плуг,
 
я в этом поклясться могу.
 
 
 
Когда на земле бушевала война
 
и были убийства в цене,
 
он раной одной откупился сполна
 
от смерти на этой войне.
 
 
 
Когда погорельцы брели на восток
 
и участь была их горька,
 
он в теплом окопе пристроиться смог
 
на сытную должность стрелка.
 
 
 
Не словом трибуна, не тяжкой киркой
 
на благо родимой страны —
 
он все норовит заработать строкой
 
тебе и себе на штаны.
 
 
 
И все же, и все же не будь с ним суров
 
(не знаю и сам, почему),
 
поздравь его с тем, что он жив и здоров,
 
хоть нет оправданья ему.
 
 
 
Он, может, и рад бы достойней прожить
 
(далече его занесло),
 
но можно рубаху и паспорт сменить,
 
да поздно менять ремесло.
 
 
1974
  
Песенка
 
 
 
Совесть, благородство и достоинство —
 
вот оно, святое наше воинство.
 
Протяни ему свою ладонь,
 
за него не страшно и в огонь.
 
 
 
Лик его высок и удивителен.
 
Посвяти ему свой краткий век.
 
Может, и не станешь победителем,
 
но зато умрешь как человек.
 
 
  
Работа
 
 
 
Жест. Быстрый взгляд. Движение души.
 
На кончике ресницы — влага.
 
Отточены карандаши,
 
и приготовлена бумага.
 
 
 
Она бела, прохладна и гладка.
 
Друзья примолкли сиротливо.
 
А перспектива так сладка
 
в зеленом поле объектива.
 
 
 
Определяю день и час,
 
события изобретаю,
 
как ворон, вытаращив глаз,
 
над жертвою очередной витаю.
 
 
 
Нелепо скрючена рука,
 
искажены черты и поза…
 
Но перспектива как сладка!
 
Какая вызревает проза!
 
 
 
Уж целый лист почти совсем готов,
 
и вдруг как будто прозреваю:
 
как нищ и беден мой улов,
 
не те цветы ищу я и срываю.
 
 
 
И жар ловлю не от того огня,
 
и лгу по мелочам природе…
 
Что стоит помолиться за меня?
 
Да нынче вам не до молитвы вроде.
 
 
 
И вновь: Я. Злость. И трепет у виска.
 
И пот… Какой квартет отличный!
 
А перспектива так близка,
 
и сроки жизни безграничны.