Посвящается вам

  
«Восхищенность вашим сердцем, вашим светом…»
 
* * *
 
 
Восхищенность вашим сердцем, вашим светом,
 
нерастраченным теплом
 
мне вручило провиденье этим летом,
 
как последний мой диплом.
 
 
 
Ах, не очень торопливо (не взыщите,
 
что пути иного нет)
 
я готовился к последней той защите
 
пять десятков с лишним лет.
 
 
 
Но за окнами — все новые пейзажи
 
и природа уж не та!..
 
Все уходит. Исчезают даже
 
голос ваш и красота.
 
 
 
Лишь трамвай, в свои пространства уползая,
 
в новом видится окне.
 
Он оставлен с тех времен как память злая
 
и о вас, и обо мне.
 
 
  
«Дама ножек не замочит…»
 
* * *
 
 
Дама ножек не замочит,
 
друг мараться не захочет,
 
и на свалку спишут старый двор.
 
Защитите его, струны,
 
от изменчивой фортуны.
 
Наша жизнь — короткий разговор.
 
 
 
Что ж вы дремлете, ребята:
 
ведь осколки — от Арбата!
 
А какая улица была!
 
Разрушители гурьбою
 
делят лавры меж собою.
 
Вот какие в городе дела.
 
 
 
Ни золота и ни хлеба
 
ни у черта, ни у неба,
 
но прошу я без обиняков:
 
ты укрой меня, гитара,
 
от смертельного удара,
 
от московских наших дураков.
 
 
 
Пусть мелодия простая,
 
но, из сердца вырастая,
 
украшает наше ремесло.
 
Ты прости меня, гитара,
 
может, я тебе не пара,
 
просто мне с тобою повезло.
 
 
  
«Над глубиной бездонных вод…»
 
* * *
 
 
Над глубиной бездонных вод,
 
над атлантической громадой
 
взлетает солнечный восход,
 
рожденный райской канонадой.
 
 
 
Внизу — Европа в облаках,
 
а тут — пушкарь. Он знает дело:
 
горит фитиль в его руках —
 
и птица райская взлетела.
 
 
 
Гордись, пушкарь, своей судьбой
 
глашатай света и свободы, —
 
покуда спорят меж собой
 
внизу эпохи и народы.
 
 
 
Пока твой свет с собой зовет,
 
пока чисты твои одежды…
 
Ведь что мы без твоих щедрот,
 
без покаянья и надежды?
 
 
  
«Распахнуты дома. Безмолвны этажи…»
 
* * *
 
 
Распахнуты дома. Безмолвны этажи.
 
Спокойным сном охвачены квартиры.
 
Но к зимней печке ухо приложи —
 
гудят за кладкою мортиры.
 
 
 
Гуляет тихий вечер по земле,
 
беспечный… Но в минуту роковую
 
толченый перец в склянке на столе
 
готов напомнить пыль пороховую.
 
 
 
Стоит июль во сей своей красе.
 
За поворотом женщина смеется,
 
но шаг — и стратегическим шоссе
 
тропинка к дому обернется.
 
 
 
По улицам, сливая голоса,
 
неотличимы брат от брата,
 
текут и строятся полки и корпуса,
 
которым не даровано возврата.
 
 
 
Где родились мы? Под звездой какой?
 
Какие нам определяют силы
 
носить в себе и ярость, и покой,
 
и жажду жить, и братские могилы?
 
 
  
Памяти Обуховой
 
 
Е. Камбуровой
 
 
 
Когда б вы не спели тот старый романс,
 
я верил бы, что проживу и без вас,
 
и вы бы по мне не печалились и не страдали.
 
Когда б вы не спели тот старый романс,
 
откуда нам знать, кто счастливей из нас?
 
И наша фортуна завиднее стала б едва ли.
 
 
 
И вот вы запели тот старый романс,
 
и пламень тревоги, как свечка, угас.
 
А надо ли было, чтоб сник этот пламень тревоги?
 
И вот вы запели тот старый романс,
 
но пламень тревоги, который угас,
 
опять разгорелся, как поздний костер у дороги.
 
 
 
Зачем же вы пели тот старый романс?
 
Неужто всего лишь, чтоб боль улеглась?
 
Чтоб боль улеглась, а потом чтобы вспыхнула снова?
 
Зачем же вы пели тот старый романс?
 
Он словно судьба расплескался меж нас,
 
всё, капля по капле, и так до последнего слова.
 
 
 
Когда б вы не спели тот старый романс,
 
о чем бы я вспомнил в последний свой час,
 
ни сердца, ни голоса вашего не представляя?
 
Когда б вы не спели тот старый романс,
 
я умер бы, так и не зная о вас,
 
лишь черные даты в тетради души проставляя.
 
 
  
«На полянке разминаются оркестры духовые…»
 
* * *
 
 
На полянке разминаются оркестры духовые
 
и играют марш известный неизвестно для чего.
 
Мы пока еще все целы, мы покуда все живые,
 
а когда нагрянет утро — там посмотрим кто кого.
 
 
 
И ефрейтор одинокий шаг высокий отбивает,
 
у него глаза большие, у него победный вид…
 
Но глубоко, так глубоко, просто глубже не бывает,
 
он за пазухою письма треугольные хранит.
 
 
 
Лейтенантик моложавый (он назначен к нам комбатом)
 
смотрит в карту полевую, верит в чудо и в успех.
 
А солдат со мною рядом называет меня братом:
 
кровь, кипящая по жилам, нынче общая для всех.
 
 
 
Смолкли гордые оркестры — это главная примета.
 
Наготове все запасы: крови, брани и свинца…
 
Сколько там минут осталось… три-четыре до рассвета,
 
три-четыре до победы… три-четыре до конца.