Посвящается вам

  
Кабинеты моих друзей
 
 
 
Что-то дождичек удач падает не часто.
 
Впрочем, жизнью и такой стоит дорожить.
 
Скоро все мои друзья выбьются в начальство,
 
и, наверно, мне тогда станет легче жить.
 
 
 
Робость давнюю свою я тогда осилю.
 
Как пойдут мои дела — можно не гадать:
 
зайду к Юре в кабинет, загляну к Фазилю,
 
и на сердце у меня будет благодать.
 
 
 
Зайду к Белле в кабинет, скажу: «Здравствуй, Белла!»
 
Скажу: «Дело у меня, помоги решить…»
 
Она скажет: «Ерунда, разве это дело?..»
 
И конечно, сразу мне станет легче жить.
 
 
 
Часто снятся по ночам кабинеты эти,
 
не сегодняшние, нет; завтрашние, да:
 
самовары на столе, дама на портрете…
 
В общем, стыдно по пути не зайти туда.
 
 
 
Города моей страны все в леса одеты,
 
звук пилы и топора трудно заглушить:
 
может, это для друзей строят кабинеты —
 
вот построят, и тогда станет легче жить.
 
 
1974
  
«На полотне у Аллы Беляковой…»
 
* * *
 
 
На полотне у Аллы Беляковой,
 
где темный сад немного бестолковый,
 
где из окна, дразня и завораживая,
 
выплескивается пятно оранжевое,
 
где все имеет первозданный вид
 
и ветви как зеленая оправа,
 
где кто-то бодрствует, а кто-то спит
 
в том домике, изображенном справа, —
 
там я бываю запросто в гостях,
 
и надобности нет о новостях
 
выспрашивать дотошно и лукаво.
 
 
 
По лесенке скрипучей в сад схожу
 
и выгляжу, быть может, даже хмурым;
 
потом сажусь и за столом сижу
 
под лампою с зеленым абажуром.
 
Я на виду, я чем-то удручен,
 
а может, восхищен, но, тем не мене,
 
никто, никто не ведает, о чем
 
я размышляю в данное мгновенье.
 
совсем один в той странной тишине,
 
которою вселенная объята…
 
И что-то есть, наверное, во мне
 
от старого глехо [1] и от Сократа.
 
 
  
«Что-то знает Шура Лифшиц…»
 
 
А. Володину
 
* * *
 
 
Что-то знает Шура Лифшиц:
 
понапрасну слез не льет.
 
В Петербургский смог зарывшись,
 
зерна истины клюет.
 
 
 
Так устроившись удобно
 
среди каменных громад,
 
впитывает он подробно
 
этих зерен аромат.
 
 
 
Он вонзает ноги прочно
 
в почвы лета и зимы,
 
потому что знает точно
 
то, о чем тоскуем мы.
 
 
 
Жар души не иссякает.
 
Расслабляться не пора…
 
Слышно: времечко стекает
 
с кончика его пера.
 
 
  
Гимн уюту
 
 
А. Пугачевой
 
 
 
Слава и честь самовару —
 
первенцу наших утех!
 
Но помяну и гитару —
 
главную даму из всех.
 
 
 
Вот он — хозяин уюта,
 
золотом светится медь.
 
Рядом — хозяйка, как будто
 
впрямь собирается спеть.
 
 
 
Он запыхтит, затрясется,
 
выбросит пар к потолку —
 
тотчас она отзовется
 
где-нибудь здесь, в уголку.
 
 
 
Он не жалеет водицы
 
в синие чашки с каймой —
 
значит, пора насладиться
 
пеньем хозяйки самой.
 
 
 
Бог не обидел талантом,
 
да и хозяин, как бог,
 
вторит хозяйке дискантом,
 
сам же глядит за порог:
 
 
 
там, за порогом, такое,
 
что не опишешь всего…
 
Царствуй, хозяин покоя:
 
праведней нет ничего.
 
 
 
Слава и честь самовару!
 
Но не забудем, о нет,
 
той, что дана ему в пару,
 
талию и силуэт.
 
 
 
Врут, что она увядает.
 
Время ее не берет.
 
Плачет она и сгорает,
 
снова из пепла встает.
 
 
 
Пой же, и все тебе будет:
 
сахар, объятья и суд,
 
и проклянут тебя люди,
 
и до небес вознесут.
 
 
 
Пойте же, будет по чести
 
воздано вам за уют…
 
Вот и поют они вместе,
 
плачут и снова поют.
 
 
  
«Благородные жены безумных поэтов…»
 
* * *
 
 
Благородные жены безумных поэтов,
 
от совсем молодых до старух,
 
героини поэм, и молвы, и куплетов,
 
обжигающих сердце и слух.
 
 
 
Вы провидицы яви, рожденной в подушках,
 
провозвестницы света в ночи,
 
ваши туфельки стоптаны на побегушках…
 
Вы и мужнины, вы и ничьи.
 
 
 
Благородные жены поэтов безумных,
 
как же мечетесь вы, семеня
 
в коридорах судьбы, бестолковых и шумных,
 
в ожидании лучшего дня!
 
 
 
И распахнуты крылья любви вековые,
 
и до чуда рукою подать,
 
но у судеб финалы всегда роковые,
 
и соперницы чуду под стать.
 
 
 
Благородных поэтов безумные жены,
 
не зарекшись от тьмы и сумы,
 
ваши души сияют, как факел зажженный,
 
под которым блаженствуем мы.
 
 
 
в этом мире, изученном нами и старом,
 
что ж мы видим, спадая с лица?
 
Как уродец, согретый божественным даром,
 
согревает и ваши сердца.
 
 
 
Но каким бы он в жизни ни слыл безобразным,
 
слышим мы из угла своего,
 
как молитвы возносите вы ежечасно
 
за бессмертную душу его.
 
 
 
И когда он своею трепещущей ручкой
 
по бумаге проводит пером,
 
слышу я: колокольчик гремит однозвучный
 
на житейском просторе моем.